Хлорофилия, стр. 54

Свита молодого Митяя состояла из семи молодцев, совсем юных, безбородых. Все широкоплечие и мускулистые, но мышцы их, конечно, ничего общего не имели с мускулатурой спортсменов-атлетов, никаких рельефных бугров, никакой красоты – грубые жилы под темной кожей, мощные зады, жировые запасы возле талии. Двое сжимали в руках антикварные ружья с грубо обтесанными самодельными прикладами, остальные были вооружены мощными копьями либо помахивали суковатыми дубинами.

Предводитель – парняга лет семнадцати, поперек себя шире – оглядел камуфлированных переговорщиков и заулыбался. Грудь предводителя пересекал шрам, несколько передних зубов отсутствовали, но глаза были красивые, васильковые. Отчаянные. Интересный мальчишка, подумал Савелий. До краев переполнен дерзостью. Двигается мощно, дышит носом. Славянская круглая рожа, щеки в шелковистом пуху, и просвечивает румянец. Трепещет мясо ноздрей. В цивилизованной Москве такой парень давно бы шел по кривой дорожке, примкнул к «друзьям», валил бы ночами стебли, смеясь и наслаждаясь жизнью.

– А где Федяй? – спросил Гоша.

– Чего тебе Федяй? – небрежно спросил предводитель. – Чего Федяй, если тута сам Митяй? Говори, чего тебе до меня.

– Дело.

– Ну.

– Землю твою хотим. От оврага до поля.

– Ишь ты. – Митяй оглянулся на своих бравых спутников. – Землю.

– За это даем… – Гоша поднял руку и стал загибать пальцы, – восемь ножей, пять топоров, одну бердану и пять раз по десять больших мер повидла. Вдобавок – бабу.

– Баба – это да, – степенно произнес молодой и бросил быстрый взгляд на Илону. – У батяни был?

– Был, – ответил Гоша. – Батяня твой не дал землю. Прогнал.

– Вишь как, – презрительно произнес молодой Митяй и оперся на палицу. – Впервой ты к батяне пошел, а уж потом ко мне. Это худо. Дурак ты. Надо было впервой ко мне, а я уж с батяней – сам… Эх, дурак.

– Прости, – сокрушенно повинился Гоша.

Дикарь покачал головой:

– Батяня, он – да… Он – это.

– А ты?

– А я, – строго сказал молодой и опять посмотрел на своих полуголых соратников, – сам на сам.

Соратники приняли горделивые позы.

– Знаю, – сказал Гоша. – Овраг – твой?

– Мой.

– А поле?

– Считай, мое.

– Дай землю. Меж полем и оврагом.

Дикарь с сожалением покачал головой:

– Не. Нельзя. Не дам. Землю не дам. Она моя. По ей хожу только я. И еще – Белый Лось. А тебе – никак нельзя.

– Она твоя и есть, – ответил Гоша. – Но мы сядем на ей и будем свое делать. Смекни, брат, сколь оно хорошо. Тебе бердану. Тебе бабу. Тебе патроны, ножи, повидло. А нам – землю.

Дикарь улыбнулся и оглядел Илону. Потом винтовку. И в том и в другом случае его глаза блестели одинаково сильно.

– Бердана, – сказал он, – оно, да… И баба тоже.

Он вдруг сделал неуловимое движение и в долю мига переместился на несколько метров вперед. Указал пальцем на Смирнова. Доктор попятился, но тут же выяснилось, что юного дикаря интересует не сам доктор, а висящий на его груди автомат.

– Скоропал, – твердо произнес дикарь. – И бердана. И баба. Пять раз по десять больших мер повидла. Пять туесов патронов. Два раза по десять ножей.

– Больно шибко, – возразил Гоша.

– Ага, – весело согласился молодой Митяй и посмотрел на соратников. Те заулыбались.

– Скоропал не дам, – твердо сказал Гоша.

Митяй пожал плечами:

– Скоропала нет – земли тоже нет.

– Не могу.

– Стало быть, и я не могу.

Гоша помолчал и сунул руки в карманы.

– Что ж. До завтрева, Митяй. Завтра опять будем говорить.

– Слышь, – остановил его молодой вождь. – А две бабы?

– Две нету. Есть одна.

– Эх, – добродушно вздохнул дикарь. – Врешь. В твоей деревне четыре раза по десять баб. Все белые, все медом пахнут. Нехудые бабы.

Гоша усмехнулся:

– У меня всего много. И бабы, и скоропалы, и ножи, и кой-чего еще. Давай землю – не прогадаешь. Мы тут надолго. Ты – тоже. Думай, Митяй.

Митяй поднял лицо к небу и сощурился.

– Не люблю, – весело сказал он. – Не люблю думать.

Через мгновение дикари растворились в чаще. Ни одна ветка не шелохнулась.

– Чингачгук херов, – с сердцем произнес Глыбов, извлек флягу и отхлебнул.

– Шпана, – пробормотал Муса и сплюнул.

– Нормальный парень, – хмыкнул Гоша. – Но автомат ему давать нельзя.

– Ему надо не автомат, а подзатыльник, – сурово ответил Муса. – А вот копья у них хорошие. Мне понравились. Серьезные копья. Я даже не ожидал, что у этих папуасов будут такие копья.

– Они охотники, – пояснил Гоша. – Они этими копьями лося за пятьдесят шагов бьют. Сам видел.

Муса пренебрежительно махнул рукой и повернулся к Илоне:

– Что, милая, как тебе местные мальчики?

– Ничего, – весело отозвалась Илона. – Только воняют. И еще, тут все время что-то летает и меня кусает…

– Это называется «комары».

– Больно, между прочим. Сделай так, чтоб не кусали.

Муса кивнул:

– Попробую.

Илона поежилась:

– А где здесь туалет?

– Везде, – презрительно ответил Глыбов. – Слушайте, давайте постреляем. Зря я, что ли, из Москвы летел? Там сейчас такая тоска. Я всю неделю мечтал сюда прилететь и отвести душу…

– Нежелательно, – ответил Гоша. – Завтра договоримся окончательно, заберем землю – тогда и постреляете.

– Ну вас к черту, – раздраженно нахмурился миллионер. – Муса был прав. Надоела ваша пещерная дипломатия. Ножи, повидло, Белый Лось, Худой Петух… Вы что, всерьез решили считаться с этими неподмытыми неандертальцами? Вы, господин Деготь, представляете себе, сколько я вбухал в вашу колонию?

– Перестаньте, – подал голос доктор Смирнов. – Не надо строить из себя благодетеля. Вам рекомендовали – вы вбухали. Если бы не вбухали – уехали бы на поселение. Вместе с этой девочкой. В Сибирь или даже дальше.

– Эх, доктор, – произнес Глыбов, явно задетый за живое. – Вам хорошо. Вы у нас неприкасаемый. Любую дверь ногой открываете. Ладно, считайте, что я заткнулся. – Миллионер нагнулся, сорвал бледный цветок, понюхал и отбросил.

– А что значит «неприкасаемый»? – Илона выговорила длинное слово по слогам.

Все повернулись к ней.

– Ой, – прошептала девушка, – я что-то не то сказала, да?

Глыбов и Гоша Деготь засмеялись.

– Неприкасаемый, – дружелюбно объяснил Муса, – это такой дядя, которому никто ничего не может сделать. Видишь дядю доктора? Это особенный дядя…

Смирнов скупо улыбнулся. Муса невозмутимо продолжал:

– Однажды, давным-давно, наш дядя доктор собрал в одном детском саду самых бездарных детей страны. И стал их учить. Дети были глупые, ленивые, но дядя доктор возился с ними так, будто это гениальные дети. Он вырастил их, выучил. Дал, в общем, путевку в жизнь. Эти дети не стали учеными, инженерами, изобретателями. Они не стали летчиками, космонавтами, моряками, врачами. Все они, до одного, превратились в успешных государственных чиновников. Сделали карьеру. Три последних премьер-министра – воспитанники нашего дорогого доктора. Поэтому наш дядя доктор делает что хочет, знает все государственные тайны и ему доверяют самые рискованные и трудные дела…

– Как интересно! – с чувством воскликнула Илона. – А кто такие «премьер-министры»?

– Поехали, – перебил ее Гоша Деготь.

– Погодите. – Глыбов махнул рукой. – Сейчас поедем.

Он сдернул с плеча автомат, рванул затвор, взял на мушку ствол ближайшей сосны и выстрелил. От дерева брызнула белая щепа. Илона восторженно завизжала. Над лесом поднялись птицы.

– Савелий, – спросил доктор Смирнов, – с вами все в порядке?

– Да. Но голова кружится. Не буду я больше есть эти новые таблетки. Такой от них мрак, хоть в петлю лезь. Лучше в стебель превратиться, чем с ума сойти.

– Перестань, – грубо оборвал его Гоша Деготь. – Не для того тебя лечили, чтоб ты теперь с ума сошел. Ты выберешься, Савелий. Поедем домой. Там тебя подарок ждет. Свежий московский журнальчик. Называется «Самый-Самый».

3

Гоша прокашлялся, грубо послюнявил пальцы, развернул журнал и стал читать вслух: