Бархатная песня, стр. 1

Джуд Деверо

Бархатная песня

ЧАСТЬ I

Южная Англия

январь, 1502

ГЛАВА 1

Высокая каменная стена окружала небольшой городок Мортон. Этим ранним утром на множество домой, теснившихся внутри, падала длинная тень, аккуратные дорожки лучами разбегались от возвышавшихся в центре церкви и белой ратуши. Едва забрезжил рассвет, собаки стали потягиваться, заспанные женщины лениво направились к городскому источнику, и четверо мужчин, с топорами на плечах, уже ожидали, когда стражники откроют тяжелые дубовые ворота в каменной стене.

В одном из ничем не примечательных двухэтажных побеленных домишек Аликсандрия Блэкитт напряженно прислушивалась, не заскрипят ли ворота. Едва заслышав желанный звук, она схватила мягкие кожаные башмачки и на цыпочках пошла к лестнице, которая, как назло, находилась напротив спальни отца. Проснувшись задолго до восхода солнца, она уже давно облеклась в платье из грубой шерстяной ткани. Сегодня в первый раз хрупкое тело не вызвало в ней отвращения. Казалось, всю жизнь она мечтала, что подрастет, прибавит в весе и формы станут округлыми. Однако к двадцати годам поняла, что всегда будет плоскогрудой и узкобедрой. «По крайней мере, — подумала она со вздохом, — мне не надо затягивать талию». Проходя через комнату отца, она бросила на него быстрый взгляд — убедиться, что он еще спит, и, подобрав подол шерстяной юбки, стала спускаться, пропустив четвертую ступеньку, так как она была ужасно скрипучая.

Спустившись, Аликсандрия не решилась открыть ставни. Шум мог разбудить отца, а ведь он сейчас так нуждался в отдыхе! Обогнув стол с бумагой, чернильницей и наполовину составленным отцом завещанием, она подошла к дальней стене и любовно взглянула на два висящих там музыкальных инструмента. Жалость к себе из-за физического несовершенства тут же растаяла, как только она вспомнила о музыке. В ее голове уже начал звучать новый напев — нежная, веселая мелодия. Конечно же, это была любовная песня.

— Никак не можешь выбрать? — внезапно раздался голос отца, стоявшего у нижней ступеньки.

Она тотчас же бросилась к нему и, обняв за пояс, помогла устроиться за столом. Даже в темной комнате она без труда могла разглядеть синие круги у него под глазами.

— Уж лучше бы тебе полежать. Чтобы сделать дневную работу, совсем не обязательно подниматься до зари!

Задержав на минуту ее руку, он улыбнулся, глядя прямо в красивые глаза дочери. Отец прекрасно знал, что она думает о своем миниатюрном, как у эльфа, личике со слегка раскосыми фиалковыми глазами, крошечным носом и небольшим округлым ртом, — он достаточно наслушался ее причитаний, но для него все в ней было прелестно и мило.

— Ступай, выбери, какой из инструментов взять, и уходи, пока не пришел кто-нибудь и не объявил, что ему позарез нужна песня о его новой любви.

— Наверное, сегодня мне бы лучше побыть с тобой, — прошептала она, и на лице ее отразилась озабоченность. За этот год у отца три раза сильно болело сердце.

Аликс! — предостерегающе сказал он. — Не возражай, забирай инструмент и уходи!

— Повинуюсь, милорд, — засмеялась Аликс, одарив его улыбкой, от которой у него растаяло сердце. Уголки глаз у нее приподнялись, а губы изогнулись, как лук Купидона. Быстрым, привычным движением она сняла со стены длинную цитру со стальными струнами, оставив на месте псалтериум. Повернувшись, она снова взглянула на отца:

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? Не надо бы оставлять тебя сегодня.

Не слушая, отец протянул дочери бювар. В нем находились ручка, чернила и бумага.

— Я думаю, тебе лучше создавать музыку, чем сидеть дома с больным стариком, Аликс, — предупредил он возражения. — Подойди ко мне. — И как обычно отец стал заплетать ее длинные волосы в толстую косу. Волосы были тяжелыми, густыми и совершенно прямыми, без какого-либо намека на завитушки, а их цвет, даже на взгляд отца, был странным. Похоже было на то, словно ребенок, собрав разноцветные нитки, бросил их на маленькую головку девушки. Тут были золотые пряди, соломенные, медные, рыжие, каштановые, мышиного оттенка и — Аликс могла поклясться в этом! — даже седые.

Заплетя косу, отец снял со стены плащ, набросил дочери на плечи и надел на голову капюшон.

— Увлечение увлечением, но не надо забывать о теплой одежде, — с шутливой строгостью предупредил он, осматривая дочь со всех сторон. — А теперь ступай и, когда вернешься, я надеюсь услышать что-нибудь прекрасное.

— Постараюсь, — со смехом ответила Аликс, выходя и закрывая за собой дверь.

От их дома, расположенного у самого конца городской стены, прямо напротив больших ворот, Аликс могла видеть почти весь городок и как люди просыпались и выходили из жилищ, готовясь встретить новый день. Дома стояли почти вплотную друг к другу. Вдоль стены бежала узенькая улочка. Наполовину деревянные и каменные, кирпичные и оштукатуренные, дома отличались лишь величиной: от большого дома мэра до крошечных жилищ мастеровых и стряпчих. К числу последних принадлежал и ее отец. Под легким ветерком дребезжали вывески лавок.

— Доброе утро, — крикнула женщина, подметающая гравий перед своим домом. — Ты пишешь что-нибудь к сегодняшней церковной службе?

Закидывая за спину ремень с цитрой, Аликс помахала рукой соседке:

— Да… и нет… Всего понемногу. — Она засмеялась и поспешила к воротам.

Едва не налетев на повозку, она резко остановилась. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться: это Джон Торп намеренно устроил ей препятствие.

— Эй, малышка Аликс, может, найдешь для меня приветливое словечко? — И он широко ухмыльнулся, глядя, как Аликс отступила в сторону, чтобы пропустить старую клячу.

— Аликс! — кто-то окликнул ее из-за повозки. Это была госпожа Бербэйдж. Она опорожняла ночные горшки в емкости, стоявшие в повозке. — Не зайдешь на минутку? У моей младшенькой сердце разбито, и, я подумала, может, новая любовная песенка развеселит ее немного.

— Ага, и меня тоже, — захохотал Джон, сидя на козлах. — Мне тоже нужна любовная песня, — сказал он, нарочито морщась и почесывая бок, пострадавший пару вечеров назад от хорошего тумака, когда он полез к Аликс с поцелуями.

— А для тебя, Джон, — сказала она нежно, — я сочиню песенку такую же сладкую, как твой «мед».

Громовой хохот Джона почти заглушил ее ответ госпоже Бербэйдж: Аликс обещала заглянуть к ним После обедни.

Негромко вскрикнув, она припустилась к воротам. Еще немного — и она останется внутри стен, и ей не удастся побыть наедине с собой и заняться музыкой.

— Ты что-то припозднилась, Аликс, — сказал стражник. — И не забудь сочинить какую-нибудь песенку для моей больной малышки, — крикнул он ей вдогонку, когда она бежала уже к фруктовым садам, раскинувшимся за стенами городка.

Наконец Аликс добралась до своей любимой яблони и, смеясь от невыразимой радости, открыла бювар, чтобы записать музыку, звучавшую в ушах. Она села на землю, приклонясь спиной к дереву, положила цитру на колени и стала подбирать мелодию, которую мысленно слышала сегодня утром. Полностью поглощенная сочинением музыки и поэтических текстов к ней, Аликс не замечала времени. Когда она решила сделать перерыв, плечи у нее затекли, а пальцы саднило, однако она уже сочинила две песни и начало нового церковного псалма.

Сладко потянувшись, Аликс отложила цитру в сторонку, встала и, держась за нижнюю ветвь яблони, взглянула на поля и на огороженные пастбища для овец, принадлежащие графу.

Нет! Она не станет думать о графе, который лишил земли многих арендаторов, увеличив плату, затем обнес земли оградой и запустил туда овец, которые приносили большую прибыль. «Думай о чем-нибудь приятном, — приказала она себе и взглянула в Другую сторону. — В конце концов, что в жизни может быть прекрасней музыки?»

С детских лет в ее голове рождались мелодии. Когда за мессой священник что-то бубнил по-латыни, Аликс обычно сочиняла гимны для хора мальчиков. Как-то на празднике урожая она забрела невесть куда, поглощенная новой мелодией. Ее овдовевший несколько лет назад отец тогда почти обезумел, пока искал пропавшего ребенка.