Жемчужины зарубежной фантастики (сборник), стр. 1

Жемчужины зарубежной фантастики

(сборник)

Фриц Лейбер

Прогулка [1]

И вдруг Джо Слатермилл осознал: если он тотчас не вырвется отсюда, то наверняка пустит себе пулю в лоб, чтоб осколками черепа, как шрапнелью, смело с лица земли его ветхое жилище из трухлявого дерева, ободранных обоев и облупившейся штукатурки. Оно бы и само давно рассыпалось, как карточный домик, если б не очаг, духовки и труба в кухне.

Их каменная прочность не вызывала сомнений. Огромный очаг, высотой в человеческий рост, был весь наполнен ревущим пламенем. Над очагом выстроились в ряд квадратные заслонки духовок, кормивших всех обитателей дома, — Жена пекла в них пироги на продажу. Над духовками висела каминная полка длиной во всю стену — висела так высоко, что Матери было не дотянуться, а одряхлевшему Мистеру Гатсу уже не хватало сил, чтобы запрыгнуть на неё. На полке были расставлены семейные реликвии. Но лишь стекло, фарфор и камень сохранились в этом пекле. Всё остальное ссохлось, почернело и напоминало теперь какие-то высушенные человеческие головы или мячики для гольфа. На одном конце полки сгрудились квадратные бутылки с джином, поставленные Женой. Над полкой висела старая олеография. Висела она так высоко и так густо была покрыта копотью, что, глядя на силуэт толстой сигары, обрамлённой завитушками, оставалось только гадать — то ли это струя пара, выпущенная попавшим в шторм кашалотом, то ли космический корабль, летящий в вихрях звёздной пыли.

Джо тайком сунул ноги в сапоги, но Мать сразу поняла, что к чему:

— Пошёл шататься, — констатировала она. — Тащит деньги из дома в кабак.

И вновь принялась терзать лежащую у жаркого огня тушку индейки. В то время как правая рука на ощупь отрезала длинные шматы мяса, левая была наготове, чтобы отразить атаку Мистера Гатса. Мистер Гатс, желтоглазый и тощий, с дрожащим длинным грязным хвостом неотрывно следил за старухой. Одетая в засаленное платье, пёстрое, как бока индюшки, Мать напоминала бурый скособоченный мешок с торчащими из него сучками пальцев.

Жена, колдующая у духовки, посмотрела через плечо и, сощурив глаза, понимающе ухмыльнулась. Прежде чем она закрыла заслонку, Джо успел заметить два длинных тонких плоских коржа и один высокий и круглый. Джо опять взглянул на Жену. Сиреневый халат и необычайная худоба придавали ей сходство со смертью. Она не глядя протянула свою длинную костлявую руку за ближайшей бутылкой и, сделав добрый глоток, улыбнулась опять. Она молчала, но в ушах Джо словно звучал её голос: «Ты, конечно, пойдешь играть, потом напьёшься, завалишься к шлюхам, а утром воротишься домой, поколотишь меня и отправишься в кутузку». И он ясно вспомнил, как в прошлый раз сидел в тёмном подвале с песчаным полом, и она пришла ночью, когда вышла луна, и в свете луны были видны её синяки, которые он ей наставил; она пришла, чтобы, шепотом позвав его через маленькое окошко, протянуть полпинты сквозь прутья решётки.

И Джо знал наверняка, что в этот раз всё будет так же и даже ещё хуже, и тем не менее он поднялся и заковылял к двери, бурча на ходу:

— Пожалуй, пойду разомну кости, до заставы, один рейс туда и обратно. — И он замахал своими согнутыми узловатыми руками, изображая гребные колеса.

Выйдя, он на несколько мгновений оставил дверь чуть приоткрытой. Дверь захлопнулась, и Джо охватила глубокая тоска. В прежние года Мистер Гатс не упустил бы случая выскользнуть и устремиться в ночь, навстречу дракам и любовным приключениям где-нибудь на крыше или под забором. Но теперь старик предпочитал киснуть дома — мурлыкать у огня, охотиться за куском индейки, воевать со шваброй, ссориться и мириться с двумя женщинами, вечно торчащими на кухне. Сейчас Джо сопровождало к двери лишь чавканье и тяжелое дыхание Матери, звон возвращаемой на полку бутылки да скрип половиц под ногами.

Ночь простиралась над миром, заполняя пространство между светящими морозным светом звёздами. Казалось, некоторые из них мчались куда-то, похожие на белые огни космических кораблей. Огоньки лежащего внизу Айронмайна будто сквозняком задуло; жители то ли вымерли, то ли заснули, а на улицах и площадях хозяйничали лишь призраки и ветер. Но Джо был ещё во власти затхлого сухого запаха изъеденной червями древесины. И когда он шёл через поляну перед домом и сухая трава шуршала под ногами, странное чувство овладело им. Ему вдруг показалось, что уже много лет в нём зреет уверенность, что все они — и он, и Жена, и Мать, и этот дом, и Мистер Гатс — однажды вместе канут в небытие, сгинут в стихии вырвавшегося на свободу пламени. Казалось чудом, что они всё ещё целы.

Джо брёл ссутулившись, но вовсе не к заставе, а вниз по разбитой дороге, которая вела мимо Кипарисового Кладбища к Ночному Городу.

Беспокойный воздух метался, словно растревоженный воплями эльфов. За покосившейся кладбищенской оградой, смутно белеющей в свете звёзд, он шелестел среди кипарисов и, казалось, гладил их бороды из испанского мха.

Джо чувствовал, что и призраки столь же беспокойны, как и воздух, что они ещё мечутся, не зная — то ли отправиться на поиски добычи, то ли просто-напросто убить эту ночь, собравшись всем вместе и затеяв игру, попытаться напускным распутством развеять свою печаль. А между деревьями слабо мерцали красно-зелёные зловещие огоньки, словно больные светлячки или терпящий катастрофу космический флот. Джо ещё больше затосковал, и ему захотелось сойти с дороги и свернуться калачиком в любой уютной могилке или улечься в обнимку с каким-нибудь полуразрушенным надгробием, чтобы обмануть и Жену, и всех остальных, избегнув предначертанной им общей судьбы.

Он подумал: «Я иду размять кости; разомну косточки — и спать». Но пока всё это крутилось у него в голове, он уже миновал и распахнутые перекошенные кладбищенские ворота, и шаткую изгородь, и Город Лачуг.

Поначалу Ночной Город казался таким же вымершим, как и весь Айронмайн, но внезапно Джо заметил тусклое свечение, такое же тусклое, как мерцание огней в роще, но более лихорадочное. Это свечение мерцало в такт скачущей музыке, еле слышной, словно танец шимми для муравьев. Он пошёл по боковой дорожке, тоскливо вспоминая, как некогда в его ногах кипела сила молодости и он бросался в бой, как рысь или марсианский скорпион. Боже, сколько воды утекло с тех пор, как он дрался по-настоящему или ощущал приливающую энергию. Постепенно музыка становилась всё слышнее, и теперь её хриплые звуки походили на фокстрот для медведей гризли, и вот она уже загрохотала, словно полька для слонов. А слабое свечение превратилось в столпотворение газовых огней, и факелов, и голубых ртутных ламп, и скачущих розовых неоновых огней, и все они издевательски подмигивали звездам и пролетающим космическим кораблям. Наконец перед ним оказался фальшивый трехэтажный фасад, сверкающий дьявольской радугой и увенчанный бледно-голубыми огнями Святого Эльма. Свет лился во все стороны и из широких светящихся дверей посередине фасада. А над дверями золотой огонь вновь и вновь выводил надпись: «Зал Костей», обрамляя каракули дикими завитушками, а мрачное красное пламя раз за разом изрыгало: «Игорный Дом».

Так, значит, новое заведение, о котором ходило столько слухов, наконец-то открылось! Впервые за этот вечер Джо Слатермилл оживился, и ласкающее чувство лёгкого возбуждения охватило его.

— Ну что, пораскинем кости, — пробормотал он и, небрежно отряхнув свою зелёно-голубую робу, похлопал себя по карманам, чтобы ещё раз услышать звон монет. Затем, расправив плечи и сложив губы в насмешливую улыбку, толкнул рукой дверь, словно нанося прямой удар невидимому врагу.

Изнутри Зал Костей казался величиною с целый город, а стойка бара была бесконечной, как железная дорога. Пятна полумрака напоминали своими очертаниями огромные склянки песочных часов, белоногими ведьмами сновали девицы — кассирши и официантки. Круглые пятна света падали на покерные столы. Вдали у эстрады белели песочные часы поменьше — силуэты исполнительниц танца живота. Игроки все как на подбор сверкали лысинами, словно полученными в награду за терпеливое ожидание нужной карты, удачной комбинации костей или попадания бильярдного шара в лузу. Все они к тому же были толстые и приземистые, как грибы, а раскрашенные блудницы окружали их, как заросли гардений. Возгласы крупье и шелест карт слагались в мягкое, но неумолимое стаккато, соединяясь с шорохом джазовых барабанов. Каждый атом здесь исполнял предназначенный ему напряженный и будоражащий танец. Даже частицы пыли отплясывали в лучах падающего света.