Избранное, стр. 60

Когда Роджер сказал мне, что наконец-то убедил ее связать с ним судьбу, я пожелал ему счастья.

— Надеюсь, вы подружитесь, — сказал он. — Она тебя слегка побаивается. Считает сухарем.

— С чего она это взяла, понятия не имею.

— Она ведь тебе нравится?

— Очень.

— Просто человеку в жизни столько выпало! Я так ей сочувствую.

— Еще бы, — согласился я.

Что я мог ему сказать? Я знал, что эта дама глупа, но, по-моему, себе на уме. И никакая она не плакса и размазня, а наоборот.

Я познакомился с ней за игрой в бридж, и когда мы играли на пару, она дважды побивала мою самую сильную карту. Я вел себя, как сущий ангел, но, признаюсь честно, если чьи-то глаза и могли наполниться слезами, то скорее мои, чем ее. К концу вечера она задолжала мне изрядную сумму, обещала прислать чек и не сдержала слово — что мне оставалось думать? А то, что при нашей следующей встрече печальное выражение лица будет не у нее, а у меня.

Роджер познакомил ее со своими друзьями. Подарил прелестные украшения. Возил туда, сюда и обратно. Свадьба была назначена на ближайшее будущее. Счастью Роджера не было границ. Он совершал доброе дело и делал это с истинным воодушевлением. Подобное бывает в жизни не часто, и неудивительно, что он был доволен собой чуть больше, чем того требовал здравый смысл.

И вдруг он ее разлюбил. Почему — не знаю. Едва ли она утомила его своими разговорами, потому что разговорный жанр не был ее коньком. Может, просто печаль в ее взоре перестала тревожить его сердечные струны. Глаза его открылись, и он снова стал проницательным и всепонимающим, каким был всегда. Ему со всей очевидностью предстало, что Рут Барлоу решила его на себе женить, и он дал торжественную клятву — этот номер у нее не пройдет. Но все было не так просто. Теперь, очнувшись, он совершенно ясно понял, с какой женщиной имеет дело, и знал: попроси он ее просто отпустить его, она (вот уж где она будет в своей тарелке!) раздует свое горе до невообразимых размеров. К тому же обмануть женщину — это как-то не по-мужски. Да и люди сочтут его мерзавцем.

Роджер обратился за советом к своему внутреннему голосу. Ни единым словом, ни единым жестом он не показал, что его чувства к Рут изменились. Он оставался внимателен ко всем ее желаниям, водил в рестораны, в театры, посылал ей цветы, был само обаяние и предупредительность. Они решили, что поженятся, как только найдут подходящий дом, ибо он снимал квартиру, а она жила в меблированных комнатах. Они стали подыскивать жилище. Агенты присылали Роджеру предложения, и он вместе с Рут побывал в нескольких домах. Найти что-то подходящее оказалось очень трудно. Роджер привлек других агентов. Он и Рут осматривали дом за домом со всей возможной тщательностью, от подвала до чердака. Одни дома были слишком большие, другие слишком маленькие, одни были удалены от центра, другие находились слишком близко, одни были очень дорогие, другие нуждались в серьезном ремонте, в одних было душно, по другим гуляли сквозняки, в одних висел полумрак, другие были слишком блеклые. В каждом доме Роджер находил какой-то изъян. Его привередливость была естественной: он согласен перевезти свою дорогую Рут только в идеальные условия, а поиски идеального жилища требовали времени. Охота за жилищем — занятие тяжелое и утомительное, и вскоре Рут начала проявлять признаки недовольства. Роджер взывал к ее терпению — ведь дом, который они ищут, наверняка где-то есть, надо только проявить настойчивость в поисках. Перед их взорами прошли сотни домов, они преодолели не одну тысячу ступенек, количество обследованных кухонь не поддавалось учету. Рут была на пределе и не раз срывалась на гнев.

— Если в ближайшее время ты не найдешь дом, — заявила она, — мне придется пересмотреть наши отношения. С такими темпами мы поженимся лет через пять.

— Что ты говоришь! — возражал он. — Умоляю тебя, будь терпеливой Я только что получил от совершенно новых агентов абсолютно новые списки. В них около шестидесяти домов.

Они снова пустились в погоню за неуловимым жилищем. Дома тянулись нескончаемой чередой. Поиски продолжались два года. Рут стала замкнутой, язвительной, в ее прекрасных печальных глазах появилась какая-то отчужденность. Человеческая выносливость имеет свои пределы. Терпению миссис Барлоу мог бы позавидовать и святой, но в конце концов она взбунтовалась.

— Ты намерен на мне жениться или нет? — спросила она.

В ее голосе слышались непривычно жесткие нотки, но на мягкость его ответа это не повлияло.

— Конечно. Мы поженимся, как только найдем дом. Кстати, мне тут предложили кое-что новенькое, что, возможно, наконец нас устроит.

— Я сейчас не в состоянии продолжать поиски.

— Бедняжка, я так и думал, что ты переутомилась.

Рут Барлоу слегла. Она отказала Роджеру во встречах, и ему пришлось довольствоваться тем, что он справлялся о ее здоровье и посылал цветы. Он был не менее усерден и галантен, чем всегда. Каждый день он писал ей: им предлагают посмотреть еще один дом. Через неделю он получил письмо следующего содержания:

«Роджер, я поняла, что ты меня не любишь. Я нашла человека, который жаждет стать мне опорой, и сегодня выхожу за него замуж.

Рут».

С посыльным он направил ответ:

«Рут, твоя новость меня потрясла. Я едва ли смогу оправиться от этого удара, но, конечно, твое счастье для меня превыше всего. Прилагаю семь новых адресов, я получил их только сегодня утром и совершенно уверен, что в этом списке найдется дом, который полностью тебя устроит.

Роджер».

ЧЕЛОВЕК СО ШРАМОМ

© Перевод В. Ашкенази

Впервые я обратил на него внимание именно из-за этого шрама, широкого и красного, который большим полумесяцем пересекал его лицо от виска до подбородка. Очевидно, это был след страшной раны, то ли от удара саблей, то ли от осколка снаряда. Во всяком случае, этот шрам выглядел странно на его круглом, добродушном лице с мелкими, неприметными чертами и простоватым выражением. Да и само лицо как-то не вязалось с таким огромным телом. Это был могучий человек, выше среднего роста. На нем всегда был один и тот же поношенный серый костюм, рубашка цвета хаки и мятое сомбреро. Вид у него был не слишком опрятный. Каждый день ко времени коктейля он появлялся в гватемальском «Палас-отеле» и, неторопливо расхаживая по бару, продавал лотерейные билеты. Если он этим зарабатывал на жизнь, то жил он, по всей вероятности, очень бедно, потому что я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь купил у него билет; однако изредка ему предлагали выпить. Он никогда не отказывался. Он пробирался между столиками осторожно и как-то вразвалку, словно привык ходить пешком на далекие расстояния, останавливался у каждого столика, с легкой улыбкой называл номера своих билетов и, если на него не обращали внимания, с той же улыбкой двигался дальше. По-видимому, он почти всегда был под хмельком.

Как-то вечером, когда я с одним знакомым стоял у стойки в баре — в гватемальском «Палас-отеле» делают превосходный сухой мартини, — человек со шрамом подошел к нам и снова, уже в который раз, вытащил для моего обозрения свои билеты. Я покачал головой, но мой знакомый приветливо кивнул ему:

— Que tal, генерал? Как дела?

— Ничего. Не блестяще, но бывало хуже.

— Что будете пить?

— Бренди.

Выпив залпом, он поставил рюмку и кивнул моему знакомому:

— Gracias. Hasta luego [20].

Затем он отошел от нас и стал предлагать свои билеты другим.

— Кто он такой? — спросил я. — Какой у него ужасный шрам на лице!

— Да, он его не украшает. Этот человек — изгнанник из Никарагуа. Разумеется, головорез и бандит, но неплохой малый. Я даю ему время от времени несколько песо. Он был генералом, возглавил там мятеж, и если бы не кончились боеприпасы, свергнул бы правительство и был бы теперь военным министром, а не продавал лотерейные билеты в Гватемале. Его захватили вместе со всем штабом и судили военным судом. Такие дела там решаются быстро, и его приговорили к расстрелу. В плену, надо думать, ему сразу стало ясно, что его ждет. Ночь он провел в тюрьме и вместе с остальными — всего их было пятеро — коротал время за игрой в покер, в которой фишками служили спички. Он говорил мне, что никогда у него не было такой полосы невезения. На рассвете в камеру вошли солдаты, чтобы вести заключенных на казнь. К этому времени он успел проиграть больше спичек, чем обычный человек может использовать за целую жизнь.