Волки Лозарга, стр. 17

– Не всем! – возразил Бюше. – Никто не запрещал пропустить со старыми приятелями по стаканчику «Глории». Но вам, Видок, тебе, Флотар, и тебе, Сиго, лучше исчезнуть. То же самое касается дам. Вам покажут дорогу.

«Дорогой» оказалась веревочная лестница, ведущая в подвал. Под предводительством Видока все четверо по одному начали спускаться, пока со стола убирали лишние чашки и стаканы. Оставшиеся карбонарии расселись за столиками, а Бюше даже пошел заказывать новые порции кофе. В этот момент в кафе один за другим стали заходить полицейские с дубинками наперевес, подозрительно озираясь по сторонам.

Звуки их шагов гулко отдавались под землей, в подвале, набитом бочками, мешками с чаем и кофе и всем прочим, без чего не может существовать процветающее кафе.

– Лестницу даже не убрали, – шепнула Гортензия. – Они легко нас обнаружат.

– А мы здесь не останемся, – возразил Видок.

Он взял с какой-то этажерки фонарь и с помощью одного из мужчин отодвинул крышку огромной, лежащей на боку бочки, пригласив обеих дам следовать за ним внутрь. Замыкали шествие двое других карбонариев, а последний запер за собой дверь, снабженную, как выяснилось, хитроумным механизмом.

Точно так же открылась задняя стенка бочки, и беглецы инстинктивно отпрянули назад, оглушенные вовсю гремевшей музыкой в каком-то странном зале, где они вдруг оказались.

Это было что-то вроде ярко расцвеченного длинного подвала. Деревянные перегородки, расписанные цветочками и воздушными нимфочками, разделяли его на добрых две дюжины кабинетов, и в каждом пировали сомнительные компании. Неприятного вида мужчины с женщинами, мужчины с юношами, они там выпивали и предавались отнюдь не невинным удовольствиям. В глубине коридора надрывался оркестр из четырех музыкантов.

Бочка выходила в один из самых отдаленных и темных отсеков, но, когда Гортензию повели к выходу, она испугалась:

– Как это неосторожно! Нас же увидят!

– Никакой опасности нет, – шепнул Видок. – Это Кафе слепых, а четверо музыкантов, которых вы здесь видите, – они из приюта в Сент-Оноре. [7] Просто они научились играть на разных инструментах. В революцию это было излюбленное место встреч санкюлотов. Над дверью в то время даже висела такая надпись: «Здесь назовут тебя гражданином, обратятся на „ты“ и дадут закурить». Гражданином больше никто никого не называет, на «ты» не обращаются, но курят по-прежнему. А заодно занимаются всякими аморальными вещами. Поэтому советую вам не смотреть, что происходит за перегородками, мимо которых мы будем проходить. Это оскорбит ваш взор, но тем не менее, уверяю вас, никто на нас не обратит никакого внимания.

Вцепившись в руку Фелисии, которую было трудно чем-либо удивить, Гортензия дала себя провести вдоль галереи. До них доносились сальные смешки, пение, непристойные шутки. Убежденная, что она попала прямо в ад, Гортензия старалась ничего не видеть и не слышать. Наконец они оказались возле оркестра. Здесь шум был поистине оглушительный. Видок дал монету швейцару. Тот отлично понял и сделал вид, что все в порядке. Они поднялись по крутой и грязной лестнице, выходящей в темный двор в сторону какого-то подъезда, откуда тоже слышались голоса.

– Идите вперед! – скомандовал дамам Видок, убедившись, что полицейских поблизости не видно. – Лучше поедем порознь. Возвращайтесь скорее к себе и будьте осторожны. Как только что-нибудь узнаем, сразу вам сообщим.

Фелисия и Гортензия смешались с толпой. Дверь, через которую они вышли, оказалась рядом с шикарным магазином Корселе, и никто из зевак, глазевших на витрины знаменитого бакалейщика, не обратил на них никакого внимания.

На площади Пале-Рояль дамы без труда нашли фиакр, который отвез их на улицу Бабилон.

Глава IV

Приглашение или приказ?

Дни, промелькнувшие затем, показались Гортензии передышкой после долгого изнурительного пути. Погода в мае стояла в тот год теплая и солнечная. В саду Фелисии распускались ранние розы, под тяжестью цветов сгибались глицинии и жасмин, и в этом оазисе Гортензия даже не жалела, что приходится сидеть дома. Вокруг нее Париж начинал принимать свое летнее обличье…

В преддверии лета все строили тысячи разных планов, запирались особняки, их обитатели выезжали в загородные замки или на воды. Кто-то еще не решил, куда поедет, выбирали между Виши и морским курортом Экслебеном, куда завела моду ездить герцогиня Беррийская, а иные, надеясь сэкономить, избегали столь престижных мест и предпочитали старенькие деревенские домики; там они переводили дух после зимних празднеств и чрезмерных трат. Как бы то ни было, светская жизнь пошла на убыль, и на еженедельные приемы графини Морозини являлись теперь только близкие друзья. Ведь немало из тех, кто не располагал средствами для поездки на воды и не имел замка за городом, запирали все ставни и сидели затаившись, чтобы все подумали, будто они уехали.

На улице Бабилон все еще ничего не было слышно от Бюше и его друзей. С другой стороны, если бы префекту полиции Манжену, люто ненавидевшему карбонариев и постоянно за ними охотившемуся, удалось арестовать нескольких из них, газеты бы непременно подняли вокруг этого шум, но пока ничто не давало повода предположить, что «братья» Фелисии чем-то озабочены.

Итак, жизнь обеих дам протекала размеренно и спокойно, между вышивкой, чтением, музыкой и беседой с друзьями. В числе их был и художник Делакруа. Он взял обыкновение заходить к ним, чтобы посидеть в саду с чашечкой кофе или чая. Делакруа нравилось работать с Тимуром, хотя турок оказался весьма капризным натурщиком. Как-то, когда нужно было позировать для портрета верхом, он категорически отказался взгромоздиться на лошадь из папье-маше, требуя натурального скакуна…

Приходы Делакруа были радостью для Гортензии. Образованный молодой художник был вхож (тут постарался Талейран) в лучшие дома Парижа и Лондона, где у него со многими завязалась дружба. Он мог остроумно рассказывать о множестве вещей, но, как только разговор заходил об искусстве, здесь вспыхивал настоящий фейерверк, и обе дамы просто приходили в восторг.

Визиты Делакруа заканчивались всегда одинаково. Склоняясь к руке графини Морозини, он неизменно вопрошал:

– Когда же, графиня, вы соблаговолите мне позировать? Ваше лицо – это то, о чем я мечтаю для образа Свободы…

– Для свободы, мой друг, время еще не пришло, – отвечала Фелисия. – Вот когда мне доведется лицезреть ее, тогда, быть может, и смогу изобразить…

Каждое воскресенье в карете Фелисии обе подруги ездили к службе в часовню иностранных миссий. Госпожа де Лозарг, до сих пор так и не получившая весточки из Оверни, стремилась быть поближе к богу, он один мог утешить ее, унять тоску. И все-таки каждый раз ей чудилось, что позади едет так некогда напугавший ее зловещий черный экипаж. Именно поэтому Гортензия все не решалась съездить даже к монахиням в обитель, хотя в душе давно твердо решила побывать там. Впрочем, на письмо с просьбой ее принять оттуда ответили, что мать-настоятельница больна и никого не может видеть.

– Это на нее не похоже, – заметила по сему поводу Фелисия. – Когда нужно поддержать страждущую душу, мать Мадлен-Софи вырвется из когтей самой смерти. Интересно, а дошло ли до нее вообще ваше письмо?

– Вы думаете, ее нарочно держат в изоляции или же восстанавливают против меня?

– Ничего я не думаю, моя дорогая! Вспомните только, что супруга дофина пользуется у сестер неограниченной властью, а двор к вам отнюдь не благосклонен. И не думайте, Гортензия, никуда ходить, даже в гости к соседям. Иначе вас ждут новые огорчения, а они вам совсем ни к чему.

Чтобы убить время и заглушить тоску, Гортензия много читала. В то время выходило огромное количество разных мемуаров. Все, кто когда-нибудь так или иначе соприкасался с революцией или с Империей, теперь считали необходимым высказаться на сей предмет. Особым успехом пользовались недостоверные мемуары. Например, книги госпожи Дюбарри, фаворитки Людовика XV, хотя сперва писать у нее времени не было совсем, а потом, в расцвете лет, она трагически погибла на эшафоте. Вся эта более или менее читаемая литература заставляла рычать от негодования Шатобриана, который, как всем было известно, писал свои собственные мемуары, но отрывки из которых слышали из уст самого автора лишь избранные, собиравшиеся в салоне госпожи Рекамье в Лесном аббатстве.

вернуться

7

Приют для слепых, где им давали начатки знаний и обучали ремеслам и искусствам. – Прим. перев.

×
×