Символ любви, стр. 44

Воспоминания охватили ее, и всю ее залило жаром. Она п; вернула голову, ожидая увидеть рядом с собой Стивена, но кровать была пуста. Она передвинулась так, что голова легла на вмятину, оставленную на подушке его головой, глубоко вздохнула. От белой полотняной простыни исходил его запах. Чистый, лесной и пряный. Прижав его подушку к лицу, молод; женщина обняла ее и счастливо вздохнула. Этой ночью Стивен сделал ее женщиной. И она чувстве вала себя женщиной. Многозначительная улыбка коснулась ее губ, вызвав воспоминания о прикосновениях его рук, вкусе его кожи, о том, как она ощущала его глубоко в себе. Она вздрогнула от наслаждения. Господи, как сможет он удержаться и не рассказать об этом своим родным? Ведь лиц ее выдаст. Она спрыгнула с кровати и подбежала к туалетном столику. Внимательно глядя в зеркало, она искала явны признаков того, что она превратилась в настоящую жен шину. Как ни странно, вид у нее был точно такой же, как и прежде, разве что губы казались припухшими, а глаз сияли счастьем. Хейли торопливо оделась, чувствуя, что она плывет не облаке. Она еще не знала, что скажет Стивену сегодня утром; пока что ей хотелось только увидеть его. После такс» необыкновенной ночи, которую они провели, она сумеет уговорить его остаться в Холстеде. Не может же он помышлять, об отъезде после того, что произошло между ними. Он сказал, что ему нечего предложить ей, но ей ничего нужно, кроме него. Она обхватила себя руками и закружилась по комнате. Сегодня утром нет ничего невозможного есть множество планов, которые нужно осуществить! Во-первых, найти Стивену место учителя где-нибудь поблизости он должен написать и отказаться от прежнего места. Но во можно ли строить планы насчет свадьбы? При мысли об этом по коже ее побежали мурашки. Сколько чудесных дел нужно переделать!

Она едва застегнула платье, как раздался стук в дверь.

— Войдите, — сказала Хейли.

Вошла Памела; лицо у нее было странное, растерянное.

— Памела! — Хейли бросилась к сестре и обняла ее. — ты провела вечер с Маршаллом? Памела кротко улыбнулась: — Замечательно. Хейли…

— Мне не терпится услышать все-все, все подробности. Давай пойдем вниз и поболтаем за чашкой свежего чая. — И она потянула сестру за руку.

— Минутку, Хейли. Мне нужно сначала кое-что сказать тебе.

Только сейчас Хейли заметила, какое у Памелы растерянное лицо.

— Что-нибудь случилось?

Памела протянула сестре конверт, запечатанный воском.

— Что это такое? — спросила Хейли, недоуменно вертя письмо. На лицевой стороне было написано ее имя.

— Он уехал, Хейли. — Кто?

— Мистер Барретсон. Хейли застыла.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Его коня нет на конюшне…

— Может быть, кто-то из мальчиков либо сам мистер Барретсон поехал покататься, — прервала ее Хейли; она похолодела от ужаса.

Памела покачала головой.

— Это Эндрю и Натан сказали, что лошади нет. Я пошла в комнату мистера Барретсона посмотреть, не уехал ли он покататься. Дверь была открыта, и я вошла. — Памела глубоко втянула воздух и стиснула руки. — В комнате никого не было, постель застелена. На камине лежало вот это.

— Это еще не значит, что он уехал, — возразила Хейли.

— Одежда его исчезла, Хейли. Почувствовав дурноту, молодая женщина прижала руки к груди.

— Откуда ты знаешь?

— В ящиках комода пусто, и в гардеробе тоже. — Памела тронула Хейли за рукав. — Как это ужасно, Хейли.

— Я… мне нужно прочесть эту записку, — сказала Хейли; голова у нее пошла кругом. — Я уверена, что есть какого — то разумное объяснение. Ты извинишь меня, Памела?

— Конечно. Хочешь чаю?

— Да, — сказала Хейли, натужно улыбаясь. — Чашку чаю — это именно то, что мне нужно.

Памела вышла, тихонько закрыв за собой дверь. Хейли. дрожащими пальцами сломала восковую печать на конверт; Колени у нее ослабли, и стоять она не могла; поэтому он: опустилась в кресло и вынула из конверта два листка бумаги

«Моя дорогая Хейли,

когда Вы прочтете это письмо, меня уже не будет в Холстеде. Я знаю, что Вы не поймете, почему я так решил, и когда-нибудь, надеюсь, Вы меня простите. Позвольте мне начать с того, что прошлая ночь была самой прекрасной ночью в моей жизни. Вы скорее всего не поверите этому из-за моего внезапного отъезда, но уверяю Вас, это правда. Я знаю, что мой отъезд причинит Вам боль, но ничего не поделаешь. Вы нисколько не виноваты в моек отъезде, равно как Вы не могли бы ничего сделать, чтобы предотвратить его. Я знал, и мы оба знали, что я уеду в один совсем не прекрасный день. Этот день настал — быстрее, чем мы ожидали. Или, пожалуй, он настал слишком поздно. Если бы я уехал до сегодняшнего дня, вчерашней ночи не было бы. Я навсегда сохраню воспоминания об этой невероятной ночи, Я — эгоистичный негодяй, поскольку позволил всему этому произойти, но все равно я ни о чем не жалею. Очевидно, я не такой замечательный человек, как Вы думали, но ведь я никогда и не притворялся таковым. Вы необычная женщина — единственный человек из всех, кого я встречал в жизни, кто добр по настоящему. Прошу Вас, найдите кого-нибудь, кого Вы полюбите — того, кто будет достоин вас. Если бы обстоятельства были другими — если бы моя жизнь не была такой усложненной, — возможно, все было бы иначе, но во мне, в моей жизни есть нечто — о чем Вы не знаете, — из-за чего я не могу остаться. Прошу Вас, простите, что я уехал вот так, ни с кем не простившись, но мне хотелось, чтобы последним моим воспоминанием о Вас было именно это — ангел, спящий в моих объятиях. Для меня было бы невыносимо видеть в Ваших глазах боль и страдание. Благодарю Вас и Вашу семью за редкую доброту ко мне. Я всегда сохраню благодарность к Вам за то, что Вы спасли мне жизнь. Вы, Хейли, затронули во мне то, чего никому никогда не удавалось затронуть. И я никогда и ни за что не забуду Вас. С глубочайшей нежностью, Стивен».

. В оцепенении, сухими пустыми глазами Хейли смотрела на письмо. Она старалась дышать ровно, не желая поддаваться дикой боли, охватившей ее. «Если я сумею ничего не чувствовать, то выживу. Если я начну плакать, то никогда не остановлюсь». Ей казалось, она слышит голос Стивена, слышит, как он спрашивает ее: «Не сделал ли я тебе больно?» На глаза ее навернулись жаркие слезы, и она резко смахнула их. «Да, Стивен. Ты сделал мне больно». И при этом ей некого винить, кроме самой себя. Он не давал ей никаких обещаний, он дал ей только то, чего она хотела, — возможность стать женщиной. Необычайным усилием воли она спокойно сложила листы, а потом попробовала сунуть их в конверт. Что-то мешало ей, и она заглянула туда. В чем дело? В конверте что-то лежало. Хейли перевернула его, и на ладонь ей высыпались… увядшие анютины глазки. Больше она не могла сдержать слез.

Глава 23

Стивен сидел в кабинете своего лондонского особняк просматривая со своим секретарем Петерсоном счета по имению. Он тер виски, чтобы унять пульсирующую боль, но и не помогало. Голос Петерсона жужжал, заставляя Стивен вслушиваться в отчет о том, что произошло в его отсутствие Он был дома вот уже почти полмесяца, но все еще не при ступил к делам. Невидящими глазами всматривался он в бумаги, лежащие перед ним; мелкие ряды цифр расплывались и казались ему совершенно лишенными смысла. Впервые в жизни ем стало безразлично, в каком состоянии находятся его дела, и говоря по правде, ему было безразлично почти все.

— Не желаете ли просмотреть отчет по йоркширским: имениям, милорд? — спросил Петерсон, выглядывая из своих очков.

— Что-что?

— Йоркширские имения. Не желаете ли просмотреть…

— Нет. — Стивен резко поднялся и провел рукой по волосам. — Нам придется закончить эти дела завтра утром, Петерсон.

— Но, милорд, — возразил Петерсон, — йоркширские имения…

— Делайте как считаете нужным. — И Стивен отпустил потрясенного секретаря коротким кивком головы.

Петерсон поспешно собрал бумаги и вышел. Стивен быстро выпил бренди, чтобы заново наполнить стакан. Последние две недели были самыми кошмарными в его жизни. Вышколенная прислуга содержала лондонский особняк в превосходном состоянии; трапезы его состояли из кулинарных шедевров. Никаких тебе детей, собак, шума и беспорядка. И все это вызывало у него страшную ненависть. В первый день по приезде он забрел на кухню, напугав прислугу этим небывалым посещением. Маркиз ни в коем случае не должен находиться на кухне, разве только ему подадут какое-то вконец неподходящее блюдо. На второй день мысли его устремились в прошлое, к тем вечерам, которые они с Хейли проводили в кабинете. Улыбка тронула его губы при воспоминании о том, как она отставила прочь бренди, чуть не поперхнувшись, когда крепкий напиток ожег ей горло. А потом он сочинил для нее стихи. И поцеловал ее. Он закрыл глаза и прямо-таки ощутил нежную ласку ее губ на своих губах, ее руки, обнимающие его за шею, ее язык…