Изобретательница динамита: Оригиналка, стр. 19

Та взрывается искристым залпом, брызгает мутными зелеными осколками. У меня шумит в ушах, и я слышу звон стекла будто издалека, как отзвуки льющейся воды. Осколки сыплются на коридорный линолеум. Поворачиваюсь к сестре, которая растерянно смотрит на меня, еще не успев понять, что происходит.

— С-сука! — ору Криське в лицо. — Да как ты смеешь умничать? Тварь! Ты приперлась сюда, развела тут дурдом, разломала мне жизнь, а теперь меня критикуешь?!

Еще ты рассказала мне, что я умру. Этого я не говорю вслух.

— Да до тебя у меня вообще не было проблем! — кричу. — Не было никаких стрессов, срывов, нервов, ни хрена!

Ни хрена не было.

Делаю шаг к сестре, Криська шарахается назад, потом берет себя в руки и замирает на месте. Ее ладонь застывает в воздухе, остановившись у груди.

Резко выбрасываю вперед руку, хватая сестру за ворот клетчатой рубашки. Рву на себя, поднимая Криську на ноги.

Смотрю ей в глаза, почти в упор. Опасно близко. Очень опасно близко.

— Какого хера ты не исчезла из моей жизни? — цежу сквозь зубы. Повышаю голос: — Какого хера ты снова явилась, какого хера бросила мужа, шлюха позорная? Когда ты, дурочка, поймешь, что все в мире живут как надо, кроме одной тебя, что это ты неудачница, что от тебя одни проблемы, а без тебя их нет вовсе?

У меня срывается голос, продолжаю почти беззвучно, выплевывая слова в Криськино побелевшее от испуга лицо.

— Ненавижу тебя, — сиплю. — Ясно? Ненавижу! — швыряю сестру назад, она шлепается на табурет, стукнувшись спиной о подоконник.

Лицо у сестры бледное и перепуганное, рот приоткрыт, губы легонько вздрагивают, словно она пытается сказать что-то или заплакать. В уголках Криськиных глаз блестят слезы.

И все равно в ее чертах нет покорности. Все равно это дикая волчица, пускай даже загнанная, замученная, избитая дубинками. Лишенная волчонка.

Внезапно мне становится ее жалко. И стыдно за свое поведение. Присаживаюсь рядом, поправляю и укладываю в прическу ее разметавшиеся черные пряди. Разглаживаю смятый ворот Криськиной рубашки. Вытираю ее слезы свежим кухонным полотенцем. Сестра вздыхает и потихоньку успокаивается.

— Серьезно, — говорю Криське, уже полностью придя в себя. — Я не художник. Ну, что поделаешь.

— Да, — тихо говорит сестра. — Наверное, ты не художник.

Пока привожу Криську в порядок, рассматриваю вблизи ее лицо. Оно уже ничего не выражает: воспаленные глаза, плотно сжатые губы и ставшая привычной складка между бровей. На скуле легкий желтоватый синяк, едва заметный, пропущенный мной раньше.

Я ее не бил. Я точно помню. Я бы и не смог. Никогда в жизни.

— Ну-ка, — говорю, — покажись.

Криська хмуро отворачивается. Беру сестру за подбородок. Синяк не сильный, но заметный. От удара или крепкой пощечины.

— Откуда это?

— Один врач, — неохотно говорит сестра.

Какой еще врач?

— С черной бородой, помнишь? — говорит Криська. — Я сама виновата. Я орала на него, мол, если он ничего не сделает, если бросит моего ребенка умирать, то я убью его лично и спалю всю их «неотложку». А он мне: «Успокойтесь». — Сестра хмыкает. — И сидит как баран. Я его матом, бросилась на него. Тогда он ладошкой немного меня двинул, позвал санитаров. Меня вывели на улицу, потом даже поймали такси. За их счет. Проследили, чтобы я уехала. Вот и все.

Ах, он. Этого бородатого я помню.

Глава 22

Мне кажется, пускай я не могу понять Криську как человека или полюбить как женщину — я все равно способен стать ей хорошим братом. Поэтому после работы домой не еду. У меня есть занятия в другом месте.

Автобус притормаживает на той самой остановке, с которой я уехал позавчера, тысячу лет назад. Возле районной больницы и станции «Скорой помощи». Возле «неотложки», в которой умер Криськин ребенок.

Отовсюду, с неба, от асфальта дороги, от стен домов, на меня струится удивительное спокойствие и легкость. Едва разгоревшиеся уличные фонари и окна многоэтажек искрятся необычными лучами свободы — будто светят мне в душу. Это потому, что я знаю, что умру и терять мне нечего.

Но у меня еще есть дело. И сейчас весь мир в моих руках. Я знаю, за что я в ответе. И способен взять на себя еще много ответственности. Сейчас я командую всей своей проклятой никчемной жизнью, всем нашим чертовым ненормальным миром. Чувствую себя так, будто… да, будто я хозяин этой вселенной, своей личной действительности.

Как будто мне осталось только шагнуть через некий последний предел. И тогда я вступлю в безраздельную власть.

Смена у врачей заканчивается ровно в шесть, и бородатого долго ждать не пришлось, в четверть седьмого он как миленький вышел через главный больничный вход и направился к остановке. Я, конечно же, побрел следом.

У него может быть машина — здесь у многих врачей есть машины, но я почему-то не сомневаюсь в успехе. Конечно, он, наш обществолюбивый, идет к автобусной остановке. Я даже подожду, пока он сядет в автобус, и только потом влечу в закрывающуюся дверь, быстро пройду в другой конец салона и пристроюсь на удобном для обзора сиденье.

Все прошло гладко и без шума. А вы что хотели — я здесь хозяин. Автобус тронулся, я купил билет и сижу, наблюдая за лысеющей макушкой дражайшего доктора.

И вспоминаю школу, вспоминаю девчонку Криську, с которой регулярно шел домой с уроков, тащил ее рюкзак, а она держала меня за руку. И все мне завидовали, потому что на параллели сестра была первой красавицей. И никто не решался на нее посягнуть, потому что был я.

Но потом один юноша отыскался.

На остановке бородатого люди повалили из автобуса толпой. Можно волноваться, решив, что он пойдет в окружении прохожих, но я почему-то не переживаю. Задерживаюсь в автобусе, выхожу последним.

Однажды Коля отправил сестру домой одну, чтобы после уроков зайти в учительскую. Потом он вышел из школы, когда все ребята уже разбежались по домам, и на асфальтовой дорожке увидел Кристину с другим мальчиком. Кристина несла рюкзак сама, но юноша настойчиво предлагал ей помощь и вообще очень упорно шел рядом, что-то рассказывая Колиной сестре.

Неторопливо сажусь нашему врачу на хвост, топаю в добрых тридцати метрах позади, потихоньку его настигая.

И Коля пошел за ними, оставаясь на расстоянии от Кристины и того мальчика. А потом мальчик положил его сестре руку на плечо. Но Коля ничего не делал, он просто шел следом. А Кристине было неловко, но руку юноши она не убрала, и они шли как бы в обнимку до самой многоэтажки, где жили наши брат и сестра.

Мы с доктором сворачиваем во двор, идем вдоль дома, в котором он, кажется, и живет. Я натягиваю шапку почти на глаза, поднимаю ворот куртки.

А потом Кристина распрощалась с настойчивым юношей и ушла в подъезд. А ее брат Коля подошел к мальчику сзади. Но не ударил, потому что не мог напасть на человека сзади, ему не позволяло воспитание.

У докторского подъезда я подхожу совсем вплотную к моей жертве. Бить людей в спину я не могу до сих пор.

Поэтому Коля негромко позвал: «Эй».

А бородатый врач обернулся и строго сказал:

— Слушаю вас?

Вот тут-то наш Коля и нанес первый удар. Первый и единственный.

Драться я не умею, никогда не отличался силой.

Юный Коля был слабый и трусливый, но он отчаянно бросился на мальчика с кулаками. Тот был сильнее и увереннее. Коле поначалу крепко досталось, его больно задели по лицу и сильно двинули в плечо, но…

Тот мальчик откатился в сторону, вскочил с асфальта и убежал от Коли. А доктор нет. Потому что я уселся ему на грудь и молотил его разбитыми ноющими кулаками, стучал его башкой об асфальт. И вспоминал прошлое.

И я вдруг понял, за что бью. За что избил того Криськиного ухажера в детстве. За что ударил врача.

Он ее коснулся.

Он поднял руку на мою сестру.

На мою… собственность?

Я просто нанес ответный удар. И все. Мера за меру. Я стал взрослым.

Самое смешное, доктор, который мог бы смешать меня с землей, не дал сдачи. И не побежал. Просто стоял, опустив руки. И не побежал звонить в милицию, пока я с достоинством удалялся. Стоял. Как памятник.