Изобретательница динамита: Оригиналка, стр. 18

— Коля! — слышу из кухни Криськин окрик.

— Сейчас закончу и приду.

— Куда ты дел мои таблетки? — спрашивает сестра, когда я объявляюсь на кухне.

— Отнес в ванную, — говорю.

Говорю сестре: может быть, она переоценила возможности врачей. Конечно, они хотели спасти ребенка, просто ничего не могли для него сделать.

— Нет. — Сестра криво ухмыляется. — Не хотели.

Говорю Криське, что я ее понимаю. Что для меня это тоже было огромным потрясением. Полной неожиданностью.

— Для меня не было, — сдавленно говорит сестра.

— Что?..

— Для меня — не было, — повторяет Криська. — Я знала. У него… было что-то с мозгом… Мне сказали еще в роддоме. Сказали, что проживет он… год, не больше… — говорит сестра. — Ну и что? Что мне было делать? — Она снова склоняется над листом бумаги, выхлестывая мысли и чувства стремительными росчерками строф.

В последние дни Криська словно избегала своего малыша, хотя месяц назад, помнится, ни на шаг от него не отходила.

— Я старалась забыть, но все равно ждала. Я уже почти поверила, что он… будет жить, что мне сказали неправильно или неточно, — говорит она. — Только… Недавно он начал терять сознание. Т-тогда я поняла, что все верно… — Криська со свистом выпускает воздух между сжатых зубов.

Теперь понятно, почему сестра забросила сына. И… понятно, почему не хотела давать ему имени.

— Кристин, — говорю. — Скажи, пожалуйста, ты в порядке? То есть…

Снова проклятый дебильный вопрос из американского кино. Конечно, она не в порядке.

— Ну, — говорю, — как ты себя чувствуешь? Теперь…

— Как чувствую?.. — Сестра снова приостанавливает перо. — Да нормально, даже хорошо. Чувствую себя отлично. Нет, серьезно, чувствую себя так, будто я хозяйка вселенной. Хозяйка всего мира. Терять-то мне нечего. Ну, то есть… — Криська криво усмехается. — Остался страх смерти, — говорит она со внезапной злобой. — Но я… Я как-нибудь пройду и это. Это… должен быть последний предел. — Сестра успокаивается, виновато на меня смотрит. — Прости за вчерашнее, я была не в своем уме.

Можно подумать, сейчас она в своем.

— Слушай, — говорю. — Скажи, пожалуйста… Я могу тебе чем-то помочь?

Сестра поднимает брови, внимательно меня рассматривает.

— Ну, — говорю, — в смысле, может быть, я что-то могу для тебя сделать? Ты скажи.

Криська поджимает губы и задумывается.

— Пойди на книжный. — Она дергает плечом. — Купи планшетку.

— Что это такое?

— Картонная дощечка для бумаг с зажимом наверху. Клипборд.

Я одеваюсь, выхожу на улицу, сворачиваю в переулок и выхожу на спуск, ведущий к книжному рынку.

Глава 20

Черт возьми, присматривались ли вы когда-нибудь, насколько огромен и жутко — до боли в сердце — прекрасен наш мир?

Я говорю не про фотообои с березками и водопадами. Я говорю обо всем на свете: про любовь и резню, про смерть и рождение, про черное и белое. Про огонь и воду.

Я говорю про безграничное настоящее. И будущее.

В металлической раме киоска рекламный плакат, подсвеченный, спрятанный за толстое оргстекло. На нем красивые парень и девушка угощают друг друга сигаретами из одинаковых пачек. Нижнюю часть плаката занимает растянутое в высоту обязательное предупреждение Минздрава, мол, курение может вызвать рак. Смеющиеся беззаботные парень и девчонка из-за такой подписи кажутся трогательно обреченными. Как сделавшие свой выбор смертники.

Миную книжные лотки с издательскими новинками, которые пестрой кричащей гаммой пытаются завлечь читателя на свои страницы.

В основном здесь детективы в мягкой обложке, написанные женщинами и милиционерами — про женщин и милиционеров, которые выслеживают нехитрых и очень гадких преступников. Почти каждую книгу украшают картинки с красивыми длинноногими дамами, капотами дорогих машин, жемчужными ожерельями и револьверами системы «бульдог».

Еще здесь куча фантастических романов про жутких монстров и сверхмощное оружие, которое скрывают продажные спецслужбы. Эти книги шире и толще карманных дамских детективов. На их обложках кровавые оскаленные рожи чудовищ. И люди в одежде из металла с бластерами наперевес.

Криська права: бизнес давно победил искусство, и теперь гибель последнего — только вопрос времени.

Названия у всех книжек причудливые, драматичные, — и в доброй половине из них присутствует слово «смерть».

Я подхожу к лотку с канцтоварами: маркерами, дешевыми авторучками, альбомами и нотными тетрадями.

— Дайте, пожалуйста, — говорю продавщице, — как ее… Картонную дощечку для бумаг с зажимом.

— Планшетку, что ли?

— Угу, — говорю. — Точно.

Глава 21

Когда я вернулся с книжного и попытался отдать сестре новенькую планшетку, она ее отвергла.

— Это не мне, — сказала Криська. — Твое.

Зачем мне эта хреновина?

— Бери бумагу, карандаш и резинку. Рисуй, — сказала сестра и вернулась к неоконченным строфам, которые снова и снова летели на пол или в мусорное ведро, уже давно переполненное ими.

Трамбую в ведре бумагу, подбираю упавшие рядом клочки. Молча иду в комнату, беру карандаш, беру резинку. Возвращаюсь к сестре, закрепляю в планшетке десяток листов.

— Что рисовать? — спрашиваю Криську.

— Что хочешь, — говорит она. — Рисуй себя.

— Не могу. Я уже забыл, как я выгляжу. Уже не помню, что это за человек. Вообще ничего о нем не знаю.

— Ну, — сестра вздыхает, на миг оторвавшись от сочинительства, — тогда рисуй меня. Вот она я. Перед тобой. Рисуй прямо с натуры.

Чуть подумав, строю на листе несколько красивых линий. Я рисовал годами, мне это не трудно. После контура следует заливка цветом. Аккуратно закрашиваю участки.

— Вот, — говорю. — Смотри.

Криська бросает косой взгляд на рисунок:

— Это что — я?

— Ну а кто? — говорю. — Похоже ведь!

Криська смотрит на рисунок внимательнее. Потом морщится и снова отворачивается.

— Посмотри на меня, — говорит она. — И посмотри на эту искусственную мазню. Похоже? Да уж, много общего. — И сестра переводит на меня усталый измученный взгляд, в котором теснятся все события последних дней. Вилла на берегу реки. Пистолет. Ребенок.

Да, конечно, в моем рисунке всего этого нет. В нем вообще ничего нет, кроме правильных линий и аккуратно закрашенных участков. Но я ведь не Микеланджело.

— Пробуй еще раз, — упрямствует сестра. — С первого раза ни у кого не получается.

Я сержусь, но терпеливо начинаю все сначала. Еще и еще раз. С каждым разом во мне все больше растет тяжелое озлобление.

Оказывается, с восьмого раза тоже ни у кого не получается.

Я ищу причины. Сестра не права. Вот почему я зол на нее. То есть на себя. То есть — на нас. На всех. У меня ничего не выходит. Что ни говорите, а я не умею рисовать так, как хочется того Криське.

— Нет. Ты просто не стараешься, — говорит она. — У тебя получается как в говенных рекламных картинках.

Медленно встаю с табурета, сжав кулаки. Резко, с громким щелчком переламываю карандаш. Две половинки швыряю в мусорное ведро. Все время пристально смотрю в карие глаза сестры. Мой взгляд, видимо, ничего не выражает, потому что Криськины глаза не смотрят в одну точку, а немного двигаются туда-сюда, обшаривая мое лицо, пытаясь прочесть на нем мои чувства.

Беру планшетку в руки, выдираю испорченный листок и с неторопливой аккуратностью рву его тонкие полоски. Скармливаю их мусорному ведру вслед за карандашом.

Потом резко разворачиваюсь и швыряю планшетку в стену. Она легко и неловко бьется плашмя о кафельную плитку, съезжает по стене за холодильник, шурша страницами. Это совсем не напугало мою сестричку: она успокаивается, и во взгляде ее снова сквозит присущее Криське легкое презрение.

Во мне горячими, пьянящими, болезненно толкающими в грудь волнами нарастает бешенство.

Опускаю взгляд, расслабляю скулы, разжимаю кулаки. Совершенно успокоившаяся Криська открывает рот, собираясь что-то сказать, но не тут-то было — я снова взвиваюсь, теперь уже с тройной силой. Хватаю за ножку табурет и швыряю его в стеклянную кухонную дверь.