Изобретательница динамита: Оригиналка, стр. 16

Мы стоим, стоим, стоим без единого звука, молчим оба. Уже поздно, в доме все спят. В спальне тихо. Квартира звенит тиши ной. Это от электросчетчика, мне кажется, там очень тонкие нити в предохранителях, они вибрируют и тонко поют, чуть слышно бормочут, когда по ним проходит ток.

Криська не плачет. Она вялая, бледная и прохладная.

— Я кричала, — шепчет сестра мне в свитер. — Я угрожала им…

Глажу ее смоляные волосы, пропускаю длинные пряди сквозь пальцы. Что еще можно сказать или сделать, я не знаю. У меня нет опыта. Просто стою и обнимаю ее, не говоря ничего в ответ.

— Они ведь… — сдавленно бормочет Криська. — Они ведь даже не пытались. Даже не попробовали…

Глава 17

Помню, что пытался сказать что-нибудь еще, как-то ее утешить, но она ответила, мол, оставь меня в покое, иди спать. Я отказался. Она сказала мне что-то очень грубое и, в ее стиле, ядовитое, я обиделся и на нее накричал. Тогда она ушла на кухню и хлопнула дверью. А я пошел к себе, стянул свитер, расстелил постель и сел на край дивана.

Спать. Ха! Попробуй засни, когда у тебя выбили почву из-под ног. И когда ее ощущение все никак не вернется. Когда в кухне сидит твоя сестра, у которой только что умер ребенок. Когда она звенит стеклом о стекло, должно быть, наливая себе водки.

Больше никаких звуков: ни рыданий, ни звона бьющейся посуды, ни грохота падающей мебели. Открывается дверь ванной. Потом захлопывается. И все.

Говорят, отсутствие слез, истерики, крика, экспрессивной реакции — это очень плохо. А зная характер моей сестры, можно вообще цепенеть от ледяных предчувствий. Что я и делаю. Потому я и не могу заснуть. Сижу в темноте и боюсь. Не за сестру. Не за себя. Боюсь вообще, просто самого течения времени. Боюсь завтрашнего дня, следующей минуты, следующей секунды. Проходит час, потом еще один. Из кухни доносится журчание воды. Проходит еще несколько минут.

Я так не могу. Встаю, натягиваю свитер, иду на кухню, к сестре.

В мойке течет кран, рядом сидит Криська, раз за разом макая зеленый брусок детского мыла под струю горячей воды. В другой руке она держит длинную бельевую веревку, старательно намыливая ее сантиметр за сантиметром. Сестра пьяная и мокрая, кухонная стена напротив сплошь забрызгана мыльной водой. Я зову:

— Кристина.

— Отс-стань, — говорит сестра. — Не мешай.

На столе стоит пустая бутылка из-под водки и валяется пистолет.

— Давай сюда веревку, — говорю. — Иди спать.

Делаю шаг к ней, Криська поднимает голову, хмуро и враждебно разглядывая меня из-под мокрых спутанных волос. Глаза у нее красные, между бровей глубокая морщина. Говорю:

— Ты меня ясно слышала?

Делаю еще шаг.

— С-стоять, — командует Криська. Она откладывает мыло и берется за свою пушку. Пьяная идиотка.

— Это не очень хорошая смерть, — говорю. — В кино ее приукрашивают.

Криська кладет мыло в мыльницу. Стискивает зубы, заворачивая горячий кран. Берется неумело вязать петлю. Это ей неудобно вдвойне, потому что веревка уже скользкая да еще мокрая. Когда сестра вцепляется в нее зубами, чтобы затянуть узел, по Криськиным рукам течет мыльная вода, капая с локтей.

Я сижу и молча наблюдаю. Наконец Криське удается связать жалкую, дилетантскую петлю, совсем не похожую на те, что бывают в кино или в учебниках истории, с хорошим скользящим узлом, который многократно обвивает веревку по спирали. Криськин узел легко может застрять или развязаться, если уж она собралась биться в петле в конвульсиях.

Криво улыбаюсь, качаю головой. Не знаю, быть может, у вас в квартире где-нибудь под потолком ввинчен специальный крюк или даже целая перекладина, но у нас такого нет, поэтому привязывать Криське петлю будет не к чему, разве только к слабенькому крючку для кухонных полотенец, на который она и нацелилась.

Сестра даже не учла, что крючок с полотенцами, конечно, привинчен слишком низко, и когда она привязывает к нему свою дилетантскую удавку, то петля оказывается на уровне Криськиного живота, будто она решила вешаться за пояс.

Сестра смотрит на меня с ненавистью, потом все же продевает голову в петлю и садится на корточки. Пытается подогнуть ноги и повиснуть в воздухе.

Я внимательно наблюдаю, даже не привставая на сиденье. И вспоминаю, как в детстве мы прыгали в воду с обрыва: мне всегда удавалось оттолкнуться и лететь вниз. Криське никогда. Она подбегала к самому краю, потом круто сбавляла темп и останавливалась, зябко обвив себя руками. Она стояла и долго смотрела на воду, на купающихся, потом разворачивалась и уходила. Она никогда так и не прыгнула. Моя Кристина слишком любит себя и свою драгоценную жизнь, поэтому переживать за нее нечего.

Мы смотрим друг другу в глаза. Я — насмешливо, сестра — зло и упрямо. От мокрой веревки с Криськиной шеи течет стынущая мыльная вода, пропитывая рубашку и футболку.

Криська скрипит зубами, потом резко дергается, стараясь затянуть петлю на шее. Веревка немного впивается в кожу, заставляя сестру поморщиться и схватиться за горло. Тут она ловит мой взгляд, отнимает руки. Снова дергается, пытаясь непонятно каким хреном удавиться. Кожа на Криськином горле немного краснеет от впившейся веревки, но в целом вреда получается как от туго застегнутой верхней пуговицы. И вдруг Криська перехватывает веревку двумя руками над головой. Приподнимается на корточках и падает всем телом вниз.

В следующий миг полотенечный крюк с хрустом вылетает из стены. Криська шлепается на линолеум задницей, на нее сыплется побелка и деревянные щепки от вывороченной пробки, в которую был ввинчен крючок. Растерянная сестра сидит на полу, хлопая глазами. Железный крючок падает, увлекаемый веревкой. Он ударяет Криську точно в макушку и с гудением рикошетит в сторону. Сестра жмурится, потом открывает на меня большие удивленные глаза. Губы нее вздрагивают, по щеке сбегает и растворяется в мыльной воде слезинка. Петля еще обвивает ей шею, прищемив кожу под подбородком. Спереди Криська вся мокрая, хоть выжимай. Шерстяная рубашка ее потемнела и прилипла к телу. Моя сестра явно собирается реветь и еще больше поднять влажность в кухне.

Подхожу и протягиваю руку. Криська вцепляется в нее, сжимая меня гибкими тонкими пальцами. Будто ворона хватает кость. Будто волчьи зубы впиваются в добычу, грубо и безжалостно отбирая жизнь, делая чужую плоть своей собственностью.

Рывком ставлю Криську на ноги, запускаю пальцы в ее мокрые черные волосы, пробую кожу. Та не рассечена, даже шишки почти не осталось. Стаскиваю дрянную намыленную веревку с Криськиной шеи.

Отстраняю Криську, усаживаю на табурет. Сам сажусь напротив, пару минут мы молча смотрим друг на друга.

— Иди спать, — говорю.

Криська хмурится все больше. Вижу — так просто моя сестричка не сдастся.

Снова сидим молча. Потом она подбирает пистолет и решительно приставляет его к виску, глядя мне в глаза.

А я вижу, что сестричка на курок жать не будет. Она даже не сняла пушку с предохранителя.

— Ну, — я зеваю, прикрыв рот ладонью, — раз ты решила, то вперед. Стреляй. Я сразу промокну лужу и расстелю тряпку.

Криська морщит нос и буравит меня взглядом.

Беру с холодильника Криськину сумочку, швыряю ей. Говорю:

— Давай приведи себя в порядок или умойся, и пошли на боковую.

Уже, наверное, два часа ночи.

Криська отворачивается. Произносит сухим, сдавленным, еле слышным шепотом:

— Даже это у меня отняли.

— Никто у тебя ничего не отнимал. — Я раздраженно мотаю головой. — Ты боишься смерти, вот и все. Закроем эту тему. Успокойся, вали спать.

Точка.

— Смерти? — шипит сестра. — А ты-то сам что знаешь о смерти?

Побольше тебя, Кристина, судя по твоим сегодняшним попыткам самоубийства.

Глава 18

Наутро после дикой Криськиной суицидальной ночи я просыпаюсь ровно в восемь, без будильника. Хотя спал всего пять часов. Со мной такое впервые в жизни. Но раздумывать над этим феноменом сейчас неохота, поэтому я спокойно, как ни в чем не бывало собираю вещи. Пью чай вместо привычного кофе. Криська еще спит, пускай, у нее был трудный день, да и ночь не из легких. Одеваюсь и ухожу на работу.