Изобретательница динамита: Оригиналка, стр. 15

Служитель порядка разглядывает нас. Пороховой дым унес ветер, но гильзы по-прежнему валяются под ногами, блестят на асфальте среди кусочков фольги и битого стекла. Криськин пистолет горячо жжет мне живот сквозь одежду.

Сестра выворачивает голову, чтобы глянуть на милиционера. Крепче сжимаю ее в объятиях. Она выпутывает свободную руку и кладет ее мне на шею, как возлюбленному. Рука сухая, холодная как лед и легонько дрожит.

— Здравствуйте, — запросто здоровается Криська с милиционером. Без тени смущения, как ни в чем не бывало.

— Девушка, — грубо обрывает он.

У кого сильнее колотится сердце — у нее или у меня, не разберешь.

— Вы бы с молодым человеком тут не стояли, — продолжает милиционер. — Тут хулиганье какое-то с пугачом играется. Мало ли, еще зацепят. — Он качает головой.

— Хорошо, — говорит Криська. — Только, пожалуйста, одну минутку, вы позволите? — Она резко оборачивается и впивается ртом в мои плотно сжатые губы.

Несколько секунд мы стоим молча. Криська борется губами с моим ртом, я все сильнее стискиваю челюсти. Между мной и сестрой по-прежнему торчит остывающий твердый «макаров». Я чуть подаюсь назад под Криськиным напором, шаркаю ногой, а из-под нее со звоном выкатывается стреляная гильза.

Милиционер смотрит в мои выпученные глаза, потом саркастично улыбается, качает головой, отворачивается и уходит.

Глава 15

— Кристина, — говорю сестре, носовым платком промокая со лба холодный пот. — Ты неисправимая… — Криська самодовольно улыбается, — …дура, — заканчиваю фразу, мотаю головой и абсолютно некультурно сплевываю под ноги.

Мы сидим на бетонном парапете неподалеку от места Криськиного теракта. Справа от сестры пристроена ее сумочка, слева возвышается стеклянная тумба с цветастой рекламой моющего средства. Между Криськой и тумбой сижу я. Просто на всякий случай.

Мимо изредка проносятся машины, попеременно озаряя нас светом фар.

— Классно было. — Довольная Криська вздыхает, сверкая глазами в полумраке улицы.

Объясняю ей, что она поступила как минимум глупо. В нашем городе есть еще три таких же ресторана. По стране их сто четыре. В Америке, на родине «Макдоналдса», только в Нью-Йорке их больше тысячи. Тоже мне «мечта». Поцарапать букву «М» на одном из миллиона — ничто.

— Тут совсем другое, — говорит Криська. — Против людей воюют только кровожадные свиньи или жалкие импотенты. А против вещей — и вовсе слабоумные идиоты. Настоящий человек, — объявляет сестра, — воюет против идеи. Против символа. И не больше. Все великие войны были именно такими: Алая роза, Белая роза, свастика против красной звезды. Вот так. — Криська поводит худеньким плечом.

Говорю ей: то, что она сделала, — это не война. Это называется злостное хулиганство. С отягчающими обстоятельствами. Незаконное владение огнестрельным оружием. Нанесение ущерба туда же. Нам очень повезло с милиционером.

— Конечно, повезло, говорит Криська. — С твоим-то поведением.

С моим поведением?

— С твоим, — говорит сестра. — Какого хрена ты не подыграл? Какого хрена морозился? Не мог меня поцеловать? Это было трудно?

Но мы же брат и сестра.

— Блин! — Криська вздыхает.

Несколько минут мы сидим молча. Дует ветер. На билл-борде через дорогу отклеился угол плаката и хлопает на ветру, будто флаг или птичье крыло. Уже очень поздно. Мы сидим, мимо нас пролетают сотни метров шоссейного ветерка, проплывают десятки секунд тишины ночного города.

— Знаешь, Кристин, — говорю. — Мне не дает покоя один образный вопрос.

— Так спроси.

Это насчет кирпичной кладки, насчет изобретения динамита, в том духе. Просто недавно мне стало интересно: а что там?

— Где «там»?

— Ну, ты говоришь, есть люди, которые всю жизнь ковыряют кладку, чтобы вынуть хоть один кирпич и посмотреть, что за стеной, — говорю. — Вот мне и стало интересно: а что там может оказаться?

— Но это же очень просто. — Сестра чуть склоняет голову набок. — Там другой человек. В точности такая же кирпичная комната, — говорит она. — А в ней — всего лишь один другой человек.

Глава 16

Чтобы представить себе Криськиного ребенка нынешним вечером, вообразите белый цвет. Сплошной белый. Белые пеленки, белый чепчик и бледное, бескровное младенческое личико с белыми губами.

Он дышит, но еле-еле. У ребенка обморок, он без сознания, если так можно выразиться о грудном младенце.

Мы с сестрой вызываем «скорую».

Последние дни с Криськой творилось что-то неладное, она будто предчувствовала: просиживала часами на кухне, писала стихи, к своему малышу наведывалась только затем, чтобы укачать его или покормить из бутылочки. Хотя месяца полтора назад, я помню, когда сестра переехала ко мне, она не отходила от ребенка ни на шаг. Потом началась эта стройка века, сестра стала пропадать до самой ночи на берегу реки у разрушенного сарая, а ребенок оставался на мое попечение.

И вот, кажется, для Криськи пробил час расплаты за пренебрежение материнским долгом.

В машине «скорой помощи» мы несемся с мигалками, но почти без сирены. Я сижу рядом с водителем, а сестра с ребенком и санитарами — позади, за перегородкой. До местной «неотложки» мы добираемся на удивление быстро.

В здании больницы холодно, несмотря на батареи; и темно, несмотря на люминесцентные лампы под потолком. Пусто, несмотря на множество людей, которые ходят по коридорам и ютятся под стенами, сидят на корточках и на стульях с квадратными откидными сиденьями. Эти стулья плюс неряшливого цвета кафель — обязательные для наших районных больниц вещи.

Санитары остались возиться с каталкой у машины «скорой помощи», а Криську и меня перехватил и потащил за собой молодой бородатый врач. Он повел нас по бесконечно петляющим коридорам в неотложное отделение или в реанимацию, не знаю.

— Где он? Что с ним? Когда я увижу ребенка? — Криська допрашивает по пути молодого доктора, но тот лишь презрительно бросает ей через плечо: «Успокойтесь».

Мне кажется, Криська получила свое очередное несчастье, из тех, которые она так любит. Новый источник творческих сил и вдохновения.

Меня останавливает пожилая медсестра:

— Вы муж?

— Нет, — говорю. Я родственник. То есть брат.

— Вам туда нельзя. — Медсестра качает головой. — Ожидайте в зале.

Честно говоря, мне и самому не особенно хотелось заходить.

— Коля. — Я оборачиваюсь на Криськин голос. Она стоит в дверях «неотложки». Говорит: — Не жди меня, иди домой.

Киваю, выхожу на улицу. Курю, жду минут двадцать, потом плетусь на остановку, лезу в автобус.

Прихожу домой, сажусь в кресло, наугад беру с полки книжку. Листаю страницы, притворяясь для кого-то, будто читаю. Для себя самого, видимо. На самом деле мне трудно уловить, о чем книга. Я не всматриваюсь даже в иллюстрации.

В спальне никто не плачет. В квартире ни звука. Только пустая, мертвая тишина.

На втором часу моего притворного чтения за окном темнеет. На третьем — наступает поздний вечер.

Щелкает замок входной двери, из прихожей доносится шорох. Я вскакиваю с кресла и выхожу встречать.

Криська стоит на пороге, глядя на меня. Взгляд ее безразличен и пуст, ничего не выражает.

— Водка есть? — спрашивает сестра.

— Полбутылки, — говорю. — В холодильнике.

Криська кивает, потом как-то буднично кладет у зеркала сумочку, снимает куртку, вешает ее в шкаф.

— Что с ребенком? — спрашиваю.

— Ребенка больше нет, — просто отвечает сестра, стаскивая туфли и аккуратно пристраивая их под стену.

На миг я теряю ощущение твердой почвы под ногами. Потом делаю шаг к сестре, беру ее за плечи, смотрю в Криськины карие глаза. Она никак не реагирует, молча глядит на меня в ответ.

— Ты… — запинаюсь. — Ты в порядке?

Дебильный вопрос из американских фильмов.

Сестра без слов пожимает плечами, отводит взгляд. Обнимаю Криську, она прячет лицо у меня на груди.