– Ты еще очень молод парень, знаешь ли. Ты, может быть, думаешь, что достаточно вырос, но тебе еще есть чему поучиться. Видишь ли, некоторые люди, которых ты встретишь в своей жизни, будут очень хорошими, а некоторые нет. Они могут казаться хорошими, но… но они не могут быть приятны каждому. Они несколько неадекватны.

– Мошенники, ты имеешь в виду?

– В некотором смысле они мошенники, да, но я говорю о людях, которые плохи изнутри. Они хотят странных вещей, хотят их удовлетворять. Они кажутся нормальными, но они не похожи на большинство людей. – Он глубоко вздохнул. – Когда я был моложе тебя…

Питер выслушал маленькую историю с кажущейся беззаботностью.

– Ты имеешь в виду, что он был странным, пап?

– Он был гомосексуалистом. Знаешь, что это значит?

– Знаю, конечно.

– Слушай, Питер, если кто-нибудь попытается сделать нечто подобное, – попытается! – ты не должен иметь с ним никаких отношений. Это ясно? И, более того, ты все расскажешь мне. Договорились?

Питер с трудом пытался понять, но предупреждение казалось таким далеким, не соотносящимся с его собственным небольшим опытом жизни.

– Видишь ли, Питер, это не просто вопрос о человеке, который тебя лапает – (само слово, произнесенное с дрожью, было отталкивающим) – или тому подобное. Это также и то, о чем они начинают говорить, или… или показывать фотографии.

У Питера отвисла челюсть, кровь прилила к веснушчатым щекам. Так вот, что это было – то, о чем говорил отец! Две недели назад трое их ребят из молодежного клуба были дома у священника, они сидели на его длинном черном, блестящем диване. Все это было немного странно и интересно, ребята принесли эти фотки – большие, черно-белые, глянцевые отпечатки, которые выглядели даже яснее, чем в реальной жизни. Но это были фотографии не только мужчин, и мистер Лоусон говорил о них так… так естественно, как бы там ни было. Во всяком случае, он часто видел подобные фотографии, например, на стеллажах газетных киосков. Он чувствовал растущее чувство растерянности, стоя перед раковиной, его руки все еще сжимали полотенце. Затем он услышал голос отца, хриплый и некрасивый, и почувствовал руку отца на плече, сердито его встряхнувшую.

– Ты меня слышишь? Скажешь мне об этом!

Но мальчик не сказал отцу. Он просто не мог. И что было сказать-то, впрочем?

Глава четвертая

Наставник собирал отъезжающих на пикник в 7.30 утра на Корнмаркет, и Моррис присоединился к группе суетливых родителей, тащивших за ребятами рюкзаки с обедами, принадлежностями для купания и карманными деньгами. Питер уже забрался на заднее сиденье с парой возбужденных приятелей, тем временем Лоусон еще раз пересчитал всех по головам, чтобы удостовериться, что группа была полностью укомплектована и могла, наконец, выступить в поход. Моррис бросил последний взгляд на Гарри и Бренду Джозефс, молча сидевших рядом на переднем сидении, на Лоусона, укладывавшего свой непромокаемый плащ на багажную полку, и на Питера, счастливо вертевшего головой по сторонам и, как и большинство других мальчиков, забывшего помахать на прощание. Все пути вели в Борнмут.

Было 7.45 утра на часах с южной стороны церкви Сент-Фрайдесвайд, когда Моррис подошел к Карфакс и затем пошел вниз к нижней части Сент-Эббе, где он остановился перед стройным трехэтажным зданием с лепниной, стоявшим в глубине улицы за ярко-желтой оградой. Широкие деревянные ворота перекрывали узкий проход к входной двери, на которой была прикреплена облупившаяся доска объявлений с выцветшим расписанием богослужений. Сами ворота были полуоткрыты; и, пока Моррис стоял нерешительно на пустынной улице, послышался шелест бумаги, и подъехавший на своем велосипеде газетчик вставил экземпляр «Таймс» в щель на двери. Внутри не оказалось руки, которая приняла бы газету, и Моррис медленно отошел от дома и так же медленно вернулся назад. На верхнем этаже бледно-желтая полоса неонового света предполагала наличие кого-то в помещении, он подошел к входной двери и осторожно постучал по ней уродливым черным молотком. Не услышав внутри ни звука, он снова повторил попытку, немного громче. Там, в жилище старого священника, безусловно, кто-то должен быть. Студенты, с верхнего этажа, наверное? Экономка, возможно? Но снова, прижимая ухо вплотную к двери, он не смог уловить никакого движения; и осознав, что его сердце бьется о ребра, он попытался открыть дверь. Она была заперта.

Задний двор был обнесен стеной где-то в восемь или девять футов высотой; на воротах, ведущих за дом, от руки было написано белой краской НЕ ПАРКОВАТЬ, но они позволяли куда-то пройти, и, повернув металлическое кольцо, Моррис обнаружил, что ворота не заперты. Он вошел внутрь двора, и спокойно обойдя участок пятнистого газона, подошел к задней двери и со страхом постучал. Никакого ответа. Ни звука. Он подергал ручку двери. Дверь была не заперта. Он открыл ее и вошел внутрь.

В течение нескольких секунд он стоял, замерев, в широком коридоре. Через гостиную была видна передняя дверь, «Таймс» свешивалась вниз через щель почтового ящика, как язык какой-то плотоядной горгульи, в доме было до сих пор тихо, как в могиле. Он заставил себя дышать более спокойно и огляделся. Дверь слева от него была приоткрыта, и он, подойдя на цыпочках, заглянул внутрь.

– Есть здесь кто-нибудь?

Слова были произнесены тихо, но его не покидал явный прилив уверенности, что кто-то должен там быть, кто-то явно пытался остаться незамеченным. И кто-то был там до самого последнего времени. На столешнице лежал нож, обмазанный липким маслом и джемом, стояли единственная тарелка, усыпанная крошками от тоста и большой бокал с холодной чайной заваркой на дне. Скорее всего, остатки завтрака Лоусона. Но вдруг дрожь страха прошла по позвоночнику Морриса, – он заметил, что электрическая плита была включена на полную мощность, ее спирали прямо полыхали оранжево-красным светом. Тем не менее, вокруг было то же самое жуткое спокойствие, как и раньше, только механическое тиканье кухонных часов еще больше подчеркивало повсеместное молчание.

По коридору он спокойно прошел к широкой лестнице, и легко, насколько только мог, поднялся на площадку второго этажа. Только одна из дверей была открыта; но и этого было достаточно. Черный кожаный диван располагался вдоль одной стороны комнаты, а пол полностью покрывали ковры. Он бесшумно пересек комнату и дотронулся до выдвижной крышки стола у окна. Она была заперта, но ключ лежал сверху. Внутри он нашел два аккуратно исписанных листа бумаги, на которых был написан текст предстоящей проповеди; сверху лежал нож для разрезания бумаги, с любопытной рукояткой, оформленной в виде распятия, его режущая кромка, как показалось Моррису, была невероятно (и возможно напрасно?) острой. Он подергал ящики слева – все они, скользя, открылись, и все они, по-видимому, были предназначены для каких-то невинных функций; и то же самое – верхние три ящика справа. Но самый нижний был заперт, а ключа от него нигде не было видно.

Предвидя в перспективе наличие некоего охранного устройства, Моррис предположил, что упрямство замков и запоров можно будет сломить с помощью небольшого зубила, которое он теперь и вынул из кармана. Ему потребовалось не более десяти минут, но когда, наконец, нижний ящик был открыт, окружающие продолговатые боковины были безнадежно испорчены сколами и трещинами. Внутри лежала старая коробка от шоколадных конфет, и Моррис уже снимал обвязывающие ее крест-накрест резинки, когда небольшое звук заставил его глаза расшириться от ужаса.

В дверях стоял человек с лицом, намыленным пеной, его правая рука держала кисточку для бритья, левая сжимала несвежее розовое полотенце. На секунду Моррис почувствовал шок, который частично парализовал его, потом ужас, потому что его первым впечатлением было, что этот человек сам Лоусон. Тем не менее, он знал, что ошибается, и логика, мгновение назад грозившая распасться на молекулы, стремительно восстанавливала свои позиции. Мужчина был примерно такого же роста и телосложения, что и Лоусон, да. Но лицо его было изящнее и в волосах было больше седины; и голос человека, когда, наконец, он заговорил, не был голосом Лоусона. Манера выражаться, казалось, должна была замаскировать любопытную комбинацию культурности и грубости:

загрузка...