– Нет, не совсем, – Диксон посмотрел на свой живот и любовно выбрал большой кусок пирога на тарелке.

– Ты пока не был у шефа?

– И не собираюсь.

– Смотри, Диксон. Ты же знаешь, что с ним шутки плохи. Если Морс сказал…

– Он этого не сделал. Он позвонил мне снова через полчаса. Просто сказал, что ему жаль. Просто сказал забыть.

– Он сказал забыть!

– Он, зараза, так и сказал, сержант. Мы довольно любезно поболтали, в конце концов, правда. Я спросил его, могу ли я что-нибудь сделать, чтобы помочь, и ты знаешь, что он сказал? Сказал, что просто хочет, чтобы я выяснил у главного констебля в Шрусбери, была ли женщина убита в пятницу. Это все. Сказал, что его не интересует, была ли она задушена, или зарезана, или еще что-нибудь, лишь бы она была убита в пятницу. Забавный парень, верно? Всегда задает подобного рода вопросы – никогда нельзя понять, зачем он спрашивает. Хотя и умный. Ах, Боже!

Льюис встал, собираясь уходить.

– Это не было убийство на сексуальной почве, сержант.

– Что?

– Она хорошо выглядела, так они сказали. Нравилась многим, но, кажется, очень немногие врачи пытались заигрывать с ней. Тем не менее, я всегда думал, что эти черные чулки так сексуальны… Правда, сержант?

– На ней были одеты черные чулки?

Диксон проглотил последний пирожок и вытер пальцы о свои брюки.

– Разве они не одежда?

На этом Льюис его оставил. Опять он чувствовал себя униженным и злым. Кто должен был помогать Морсу, так или иначе? Он сам или Диксон? Ах…-р-р!

Было 11.45 утра, когда Льюис вернулся в Городское управление «Сент Олдейтс» и вошел в кабинет Белла. Морс еще сидел в кресле, его голова теперь отдыхала на столе. Он спал, подложив под нее левую руку.

Глава двадцать восьмая

Миссис Роулинсон была немного встревожена, потому что Рут до сих пор не вернулась домой, было без пяти час пополудни. Она подозревала, – знала, на самом деле – что визиты Рут в бар «Рэндольфа» стали регулярными перед обедом, и настало время напомнить ей о ее дочерних обязанностях. В данный момент, однако, это был примитивный материнский инстинкт, который имел первостепенное значение; новости по радио закончились в десять минут второго, но все еще не было никаких признаков ее дочери. В четверть второго зазвонил телефон, нарушая тишину комнаты пронзительным, резким звуком, миссис Роулинсон добралась до аппарата и подняла трубку дрожащей рукой, чувствуя, как начинающаяся паника поднимается в ней, когда звонивший абонент назвал себя.

– Миссис Роулинсон? Это главный инспектор Морс.

– О, мой Бог! В чем дело? – выпалила она, – что случилось?

– С вами все в порядке, миссис Роулинсон?

– Да. О, да. Я… я просто подумала…

– Уверяю вас, ничего такого, чтобы стоило волноваться о… (Но не его ли голос звучит немного взволнованно?) – Я просто хотел посоветоваться с вашей дочерью, пожалуйста.

– Она… боюсь, ее ​​нет в настоящий момент, – и тут миссис Роулинсон услышала царапающий звук ключа в переднюю дверь. – Минуточку, инспектор.

Рут появилась в двери с улыбающимся и свежим лицом.

– Вот! Это тебя, – сказала мать, протягивая трубку к руке Рут, а затем откинулась в свое кресло, наслаждаясь прекрасным чувством гневного облегчения.

– Здравствуйте.

– Мисс Роулинсон? Это Морс. Простая рутина, действительно. Один из тех маленьких свободных концов, которые мы пытаемся завязать. Я хочу, чтобы вы попробовали вспомнить, если можете, носил ли очки преподобный Лоусон.

– Да, носил. Зачем вам?

– Он носил их только для чтения, или он носил их все время?

– Он всегда носил их. Всегда, когда я его видела. Они у него были в золотой оправе.

– Это очень интересно. Есть ли у вас… э… вы случайно не помните, одного парня, бродягу? Вы знаете, того, кто иногда ходил в вашу церковь?

– Да, я помню его, – медленно ответила Рут.

– Он носил очки?

– Нет. O, я не думаю, что он это делал.

– Так я и думал. Хорошо. Ну, это все, что я хотел спросить. Э… как вы, кстати?

– О, хорошо. Хорошо, спасибо.

– Вы все еще занимаетесь вашими… э… вашими добрыми делами? В церкви, я имею в виду?

– Да.

– По понедельникам и средам, верно?

– Да.

Это был второй случай, когда ей был задан тот же вопрос в течение очень короткого времени. А теперь (она знала), он собирался спросить ее, во сколько она, как правило, приходит туда. Это было похоже на повторение по радио.

– Обычно около десяти часов, верно?

– Да, все верно. Почему вы спрашиваете? – И почему она вдруг почувствовала, что так испугалась?

– Без всякой причины, поверьте мне. Я просто… э… я просто подумал, знаете ли, я мог бы увидеться там с вами в один из этих дней.

– Да. Это возможно.

– Ну, берегите себя.

Почему он не может просто позаботиться о ней?

– Да, я буду, – услышала она свой голос.

– Прощайте, – сказал Морс.

Он положил трубку и в течение нескольких секунд смотрел рассеянно в окно на замощенную щебнем поверхность внутреннего двора. Почему она всегда так зажата с ним? Почему она не могла, образно говоря, открыться ему как раз в это время?

– Вы задавали некоторые очень странные вопросы, – сказал Льюис.

– Некоторые очень важные, между прочим, – ответил Морс торжественно. – Видите ли, очки Лоусона были в кармане пиджака, когда его нашли – пара очков в золотой оправе, согласно описи. Это все здесь. – Он постучал по папке с делом о смерти преподобного Лайонела Лоусона, которая лежала перед ним на столе. – И мисс Роулинсон говорит, что он всегда носил их. Интересно, а?

– Вы имеете в виду… вы имеете в виду, что это был не Лайонел Лоусон, тот, кто…

– Я имею в виду прямо противоположное, Льюис. Я имею в виду, что это был Лайонел Лоусон, тот, кто бросился с башни. Я абсолютно уверен в этом.

– Я просто не понимаю.

– Неужели? Ну, так вот. Близорукие неизменно снимают очки и кладут их в один из своих карманов, прежде чем прыгать. Поэтому любые следы стекла на лице самоубийцы являются верным предупреждением, что это не самоубийство, а убийство.

– Но откуда вы знаете, что Лоусон был близоруким. Он мог иметь даль…

– Близоруким, дальнозорким – не имеет значения! Это все без разницы.

– Вы серьезно обо всем, об этом?

– Как никогда более. Это как люди, снимающие свои слуховые аппараты, прежде чем принять ванну, или вынимающие свои зубные протезы, когда ложатся спать.

– Но моя жена никогда не вынимает их, когда она ложится спать, сэр.

– Что ваша жена делает с ними?

Льюис был готов возразить против несправедливости такой несовершенной логики, но увидел, что Морс ему улыбается.

– Как вы узнали все эти вещи о самоубийцах?

Морс задумался на несколько секунд.

– Я не могу вспомнить. Я думаю, что прочитал это на задней стороне спичечного коробка.

– Этого достаточно, чтобы двигаться дальше?

– Это то, что надо, не так ли? Против нас действует очень умный человек, Льюис. Но я просто не могу представить, как он сначала сталкивает вниз Лоусона, а затем очень осторожно снимает очки и кладет их ему в карман. Вы можете?

Нет, Льюис не мог это представить; он вообще ничего не мог представить.

– Мы достигли какого-нибудь прогресса в этом деле, сэр?

– Хороший вопрос, – сказал Морс. – И, как говорил один из моих старых школьных учителей: «Встретившись с проблемой, посмотрите ей прямо в лицо, и двигайтесь дальше». Воспользуемся сказанным.

– Времени у нас немного. O, уже обед, не так ли?

Двое мужчин вышли из длинного трехэтажного кирпичного здания, в котором размещалось управление констеблей Оксфорда, прошли мимо церкви Христа, через Карфакс, и обосновались в пабе, где Морс решил, что, по меньшей мере для него самого, освежающая капелька жидкости – это все, что сейчас требуется. Он всегда считал, что его ум функционирует лучше после нескольких бокалов пива, и сегодня он снова поступил согласно своему обычному предположению. Он понял, что должен немедленно ехать в Шрусбери, но перспектива допрашивать больничных санитаров, медсестер и врачей о времени, месте, передвижениях и мотивах наполняла его отвращением. Во всяком случае, было еще много рутинной работы, которую предстояло сделать в Оксфорде.

загрузка...