Сборник 9 КОНВЕКТОР ТОЙНБИ, стр. 34

– Торопитесь! – воскликнул Дун. – Скоро ничего не останется!

Хлопнула еще одна пробка – под негодующие вопли собратьев Финна, «Жаждущих воинов», как они впоследствии прозвали сами себя.

Все слышали, как священник во время краткого совещания произнес:

– Финн, ты гений!

– Это так! – подтвердил Финн, и группа рассыпалась, а священник поспешил назад, к могиле.

– Будьте любезны, сэр, – произнес он, вырывая бутылку из рук стряпчего, – напоследок повторно огласить эту приписку, будь она неладна.

– Охотно. – Клемент и вправду сделал это с большой охотой. Развязав ленту, он ловко развернул завещание: – «…Что вопреки расхожему мнению, человек может забрать кое-что на тот свет…»

Закончив, он сложил документ, еще раз изобразил улыбку, что доставляло удовольствие, по крайней мере, ему самому, и потянулся за бутылкой, конфискованной священником.

– Минутку, сэр, – сказал отец Келли, делая шаг назад. Он обвел взглядом толпу, которая боялась пропустить хоть одно мудрое слово. – У меня к вам вопрос, господин законник. Каким образом вино должно попасть в могилу?

– Попасть в могилу – значит, попасть в могилу, – отрезал стряпчий.

– Важно, чтобы вино, тем или иным путем, достигло означенного места, вы согласны? – уточнил священник, загадочно улыбаясь.

– Можно лить через плечо или подбрасывать бутылку в воздух, – сказал стряпчий, – главное – чтобы оно попало непосредственно на крышку гроба или же в землю.

– Понятно! – воскликнул священник. – Рядовой состав! Первый взвод, слушай мою команду! Первый батальон, слушай мою команду! Стройсь! Дун!

– Слушаю!

– Раздать паек! Выполняй!

– Есть! – Дун бросился выполнять команду.

Под оглушительные вопли рядового состава.

– Я обращусь в полицию! – пригрозил стряпчий.

– Это ко мне, – сказал голос из толпы. – Офицер полиции Баннион. Какая у вас жалоба?

Остолбенев, стряпчий Клемент заморгал и в конце концов проблеял:

– Я удаляюсь.

– Живым тебе за ворота не выйти, – развеселился Дун.

– Я остаюсь, – произнес стряпчий. – Однако…

– Однако – что? – спросил отец Келли, а между тем в шеренге заблестели штопоры, и в воздух полетели пробки.

– Вы нарушаете букву закона.

– Никоим образом, – спокойно возразил священник. – Мы всего лишь сдвигаем знаки препинания и ставим точки над «i».

– Смирно! – скомандовал Финн, видя, что все готовы.

По обе стороны могилы замерли жаждущие, каждый с бутылкой отборного вина – «Шато лафит Ротшильд», «Ле Кортон» или «Кьянти».

– Мы все это выпьем? – спросил Дун.

– Закрой рот, – сказал священник, устремляя взор к небу. – Боже милостивый, – начал он. Тут все склонили головы и сдернули кепки, – Боже милостивый, позволь возблагодарить тебя за то, что нам предстоит получить. Хвала тебе, Господи, что ты направил светлый разум Гибера Финна, который это придумал…

– Хвала тебе, – подхватил негромкий хор.

– Пустяки, – зарделся Финн.

– И благослови это вино, которое, возможно, пойдет окольным путем, но в конце концов просочится туда, куда нужно. А если нынешнего дня окажется мало, если мы всего не осилим, помоги нам, Боже, возвращаться сюда каждый вечер до тех пор, пока вино не упокоится с миром.

– Ах, золотые слова, – умилился Дун.

– Ш-ш-ш, – зашипели со всех сторон.

– И, сообразно духу сего события, Боже милосердный, не следует ли нам с открытым сердцем пригласить нашего друга, стряпчего Клемента, присоединиться к нам?

Кто-то подсунул стряпчему бутылку лучшего вина. Тот подхватил ее, чтобы не разбить.

– И, наконец, упокой, Господи, душу старого лорда Килготтена, чьи многолетние собирательские труды помогут нам пережить этот скорбный час. Аминь.

– Аминь, – повторили все.

– Смирно! – выкрикнул Финн.

Мужчины замерли, подняв бутылки.

– «За хозяина глоток…», – начал священник.

– «…да глоток на посошок!» – договорил Финн.

Теперь кладбищенскую тишину нарушало только сладостное бульканье, и вдруг среди этих звуков, как вспоминал через многие годы Дун, из опущенного в могилу гроба раздался жизнерадостный смех.

– Добрый знак, – сказал изумленный священник.

– И верно, – кивнул душеприказчик, услышавший то же самое. – Добрый знак.

В июне, в темный час ночной

At Midnight, in the Month of June 1954 год Переводчик: Е. Петрова

Он ждал в летней ночи долго-долго, пока мрак не прильнул к теплой земле, пока в небе не зашевелились ленивые звезды. Положив руки на подлокотники моррисовского кресла 37, он сидел в полной темноте. До него доносился бой городских часов: девять, десять, одиннадцать, а потом, наконец, и двенадцать. Свежий ветер хлынул в кухонное окно темной рекой, налетел на него, как на мрачный утес, а он только молча наблюдал за входной дверью – молча наблюдал.

В июне, в темный час ночной…

Стихи прохладной ночи, созданные Эдгаром Алланом По, скользнули у него в памяти, как воды затененного ручья.

Спит леди! Пусть спокойно спит,
Пусть небо спящую хранит!
И сновиденья вечно длит… 38

Он прошел лабиринтом черных коридоров и шагнул в сад, кожей ощущая город, свернувшийся в своей постели, во сне, в ночи. На траве поблескивала змейка садового шланга, свернутого в упругое кольцо. Он включил воду. Стоя в одиночестве и поливая цветочную клумбу, он воображал, будто дирижирует оркестром, который могут услышать лишь бродячие собаки, которые слоняются в ночи со зловещими белозубыми улыбками.

Потом он осторожно перенес весь свой вес на рыхлую землю под окном и, увязая обеими ногами, оставил четкие следы. Вернувшись в дом, двинулся вслепую вдоль невидимого коридора, роняя на пол комья грязи.

Сквозь окно веранды он различил смутные очертания заполненного на треть стакана с лимонадом, оставленного ею на перилах крыльца. Он слегка задрожал.

Теперь он ощущал, как она возвращается домой. Летней ночью идет издалека, через весь город. Он закрыл глаза, напрягся, чтобы уточнить место, и определил, каким маршрутом она передвигается в темноте: ему было видно, где она ступила на мостовую и перешла улицу, в какую сторону двинулась по тротуару, стуча каблучками – тут-тук, тук-тук – под июньскими вязами и последней сиренью, пока еще с кем-то из подружек. В пустынном ночном безлюдье он вжился в ее облик. В руках сумочка. Длинные волосы щекочут шею. На губах слой помады. Не двигаясь с места, он шел, шел, шел домой в полночной тьме.

– Счастливо!

Ему слышались и не слышались голоса, а она подходила все ближе, вот она уже в какой-то миле от него, в какой-то тысяче ярдов, спускается, как хрупкий белый фонарик по невидимой проволоке, в овраг, где стрекочут сверчки, квакают лягушки, журчит вода. Он ощущал шершавые деревянные ступеньки, ведущие вниз, как будто вернулся в детство и сам побежал к ручью, не боясь занозить пятки на досках, согретых теплой пылью ушедшего дня…

Он вытянул перед собой руки. Вот большие пальцы, а за ними и все остальные соединились в воздухе, образовали круг пустоты. Тогда он начал очень медленно сжимать объятия, все крепче и крепче, приоткрыв рот, закрыв глаза.

Потом опустил подрагивающие руки на подлокотники кресла. Глаза открывать не стал.

Как-то ночью – дело было давным-давно – он забрался по пожарной лестнице на крышу здания суда, чтобы с башни разглядеть этот серебристый город, лунный город, летний город. И в неосвещенных домах ему открылись два начала: человек и сон. Две стихии, соединившихся в постели, выдыхали в неподвижный воздух изнеможение и страх, а потом вбирали их снова до тех пор, пока одна из стихий не очищалась, пока не изгонялись раз и навсегда, задолго до рассвета, все неудачи, отвращения и страхи минувшего дня.