Внимание: «Молния!», стр. 10

Пристально всматриваясь в рельефную карту, он вел свои войска из района севернее Белгорода в общем направлении на Богодухов — Валки и обходил Харьков с запада. Для него главным было отрезать 4-ю танковую армию Гота от пехотных дивизий Кемпфа, расколоть вражескую группировку, бить ее по частям.

По данным разведки он знал: весь Белгородско-Харьковский плацдарм сильно укреплен и густо заминирован, а населенные пункты приспособлены к круговой обороне. Все это подсказывало ему план будущих действий: «Не лезь на рожон, ищи путь к обходному маневру, бей с той стороны, где противник меньше всего ждет твоего появления».

Каждый раз, готовясь к сражению, он старался как бы заглянуть в стан врага, узнать, что там делается и какое царит настроение. Такую возможность давал ему опрос пленных. После битвы на прохоровском поле их было предостаточно. Он остановился на показании фельдфебеля из дивизии «Мертвая голова» и стал внимательно перечитывать: «Перед атакой на Прохоровку командир танкового полка сказал нам: — Солдаты! Мы наступаем на последнюю крепость большевиков. После нашего удара силы Советов иссякнут. Они будут не способны не только наступать здесь, но и обороняться».

«Вот то, что хотелось узнать, — подумал Ватутин. Но тут же появилась и другая мысль: — Но это мнение только командира полка... Он мог его высказать перед боем с тем, чтобы ободрить танковые экипажи. Но так ли думает Манштейн? А возможно, командир полка взял эти слова из боевого приказа? Как аукнется, так и откликнется. Тогда такого мнения придерживается и высшее начальство?! Да-а... Только недремлющая воздушная разведка, самая тщательная и глубокая, может внести ясность в дальнейшие действия Манштейна». И Ватутин тут же отдал распоряжение, чтобы фотопленка с разведывательных самолетов и новый опрос пленных без всякой задержки доставлялись на его рабочий стол.

2

После битвы под Прохоровкой командующий группой армий «Юг» фельдмаршал фон Манштейн сейчас же был вызван в Восточную Пруссию в ставку Гитлера «Волчье логово». После ряда упреков и нападок фюрера оскорбленный фельдмаршал провел бессонную ночь. На обратном пути попытался вздремнуть, но от болтанки почувствовал повышенное кровяное давление и покинул кабину самолета с головной болью.

На полевом аэродроме его встретил начальник оперативного отдела подполковник Шульц-Бюттгер с хорошо вымуштрованной мотоциклетной охраной. Фельдмаршал пожал ему руку и слегка похлопал по плечу, как бы подчеркивая этим свое особое расположение к молодому офицеру.

— Что нового? — садясь в «мерседес», спросил Манштейн.

— Русские отразили все контратаки. Потеснить их не удалось.

— Значит, многие наши подбитые танки, которые требовали небольшого ремонта, остались на поле боя. Скверно... А как с прохоровскими высотами?

— Пришлось отдать.

Манштейн помрачнел, но ничего не ответил. Показалось лесное урочище Черный Лог, где на запасном пути под могучими кронами дубов укрылся штабной поезд. В лесу фельдмаршал почувствовал облегчение. Голова почти перестала болеть и, выйдя из автомобиля, он сразу же поспешил в вагон, где начальник штаба Буссе наносил на карту последнюю оперативную обстановку.

Буссе выключил жужжащие, словно лесные жуки, настольные вентиляторы. В вагоне стало душно и тихо.

Пожав руку Буссе, Манштейн мельком взглянул на знакомую ему оперативную карту и сказал:

— Господа, я привез приказ фюрера... Наступательная операция «Цитадель» отменяется. Мы переходим к обороне. Я не хочу скрывать от вас, что пережил в ставке неприятные минуты, но все же со всей смелостью и прямотой пытался отстаивать интересы нашей группы армий. На упреки в мой адрес я заявил, что подготовка к наступательной операции была проведена самым тщательным образом. Ни воздушная, ни наземная разведка Советов не заметили даже подхода крупных танковых сил к переднему краю. — Опустившись в глубокое кожаное кресло, он продолжал: — В отличие от обычной нашей практики мы начали наступать не с рассветом, а в середине дня. Наша авиация под прикрытием солнца появилась внезапно и действовала успешно. Войска пошли в атаку с большим желанием взять реванш за Сталинград. Но мы натолкнулись на ужасные минные поля и хорошо оборудованные и весьма искусно замаскированные позиции. И хотя буквально каждый кустик на Курском выступе был сфотографирован воздушными разведчиками, мы так и не смогли до конца разгадать систему обороны красных. Должен заметить, господа, что, в отличие от фюрера, который решил прекратить операцию «Цитадель», я настаивал на продолжении наступления. Вы знаете, что еще в зародыше этой операции я был ее противником. Но теперь я вижу ключ к победе только в продолжении наступления. Надо измотать большевиков, совершенно опустошить их танковые резервы на Курском выступе, только тогда мы сможем устоять на других фронтах.

— Господин фельдмаршал, чтобы срезать Курский выступ и соединиться на севере с Клюге, надо пройти еще сто километров, а наши лучшие дивизии истекли кровью, — бросая взгляд на оперативную карту, вставил Шульц-Бюттгер.

— Послушайте, Бюттгер, вы всегда подобны холодному душу. Кровь — это почет, — жестко заметил Манштейн.

«Странный довод», — подумал Шульц-Бюттгер, но решил не возражать.

Наступило молчание, Манштейн по привычке продолжал вставлять монокль то в один глаз, то в другой. Наконец он сказал:

— Господа, вы мои самые ближайшие помощники. И прежде чем принять решение, хочу посоветоваться с вами. Я пришел к убеждению, что невообразимая по своему накалу битва под Прохоровкой хотя и не увенчалась для нас успехом, но заставила большевиков преждевременно израсходовать свои основные механизированные резервы. Танки, которые грозили нам ударом на Белгород, оказались выведенными из строя. Теперь на этом участке фронта Советы в ближайшее время не смогут начать наступление большой силы и размаха. — Подрезая перочинным ножичком кончик сигары, он продолжал: — На северном фасе Курского выступа обстановка обострилась. После ряда ударов Советы значительно вклинились между Орлом и Брянском. Думаю, что мы смело можем оказать поддержку войскам Клюге, направить туда танковую дивизию СС «Великая Германия». Итак, пойдем дальше... Если хотите знать, то меня тревожит наш фронт в Донбассе. Он выдвинут вперед подобно балкону. Опасно, и, пока еще не поздно, этот «донецкий балкон» следует укрепить. Какие будут ваши суждения?

— Я разделяю ваш взгляд на оперативную обстановку. Мы, безусловно, без особого риска сможем высвободить некоторые подвижные войска. Должен заметить, что подготовленные нами заранее и тщательно оборудованные узлы сопротивления, такие как Белгород, Борисовка и Томаровка, способны охладить любой наступательный пыл большевиков. Как начальник штаба, я тоже уверен в том, что Ватутин израсходовал свои подвижные войска. — Буссе, откинувшись на спинку кресла, поправил съехавшее на кончик носа пенсне.

Манштейн пыхнул сигарой:

— Я ни в чем не хочу упрекнуть вас, но когда мы решили развить наступление на Прохоровку, мне особенно запомнились ваши слова, Теодор: «Танки не летают. У них определенная скорость, и всякое непредвиденное появление какой-нибудь танковой армии русских исключено». — Манштейн снова пыхнул сигарой. — Танки не летают... А что оказалось? Русские сумели приделать им крылья. Не повторится ли снова такое? — Он еще сильней пыхнул сигарой, окутал себя дымом. — Бюттгер тогда не был согласен с нами. Он оказался прав. Послушаем, что он скажет сейчас.

— Я предлагаю не транжирить силы, не гонять танковые дивизии, как пожарные команды. Прекратить бой на слабо защищенной местности, отвести войска на старые, отлично укрепленные позиции.

— Прошли с тяжелейшими боями тридцать шесть километров — и вдруг показать Советам спину?! — Манштейн встал и выпрямился. — Господа, я хочу, чтобы вы поняли! Это не простое отступление! Мы уходим с завоеванной нами земли, куда собирались переселить миллионы наших соотечественников. Мы обещали каждого солдата наделить после войны райским уголком на Востоке. И вот отдаем поля, реки и леса... Да это же крах наших надежд и желаний! А для великой Германии — потеря так необходимого ей жизненного пространства.