Ты у меня одна (СИ), стр. 53

Это понимание принесло необыкновенную легкость. Пусть злится. Хоть какие-то эмоции. Человеческие. Возможно, Шаурин тоже не знал, что она будет здесь. Может быть, его так же, как и ее, не устраивала такая первая встреча. Или он вообще больше не хотел ее видеть…

Улучив удобный момент, Алёна улизнула в дамскую комнату, прихватив с собой Светку. Хотела сказать ей, чтобы та не смела третировать мужа. Заметила: когда Ваня появился, Света бросила на Игоря испепеляющий взгляд. Не хватало еще, чтобы они поругались. Вряд ли в появлении Шаурина нужно искать двойной смысл, предполагая, что это все как-то и зачем-то подстроено. Игорь едва ли будет заниматься подобными подковерными играми. Это не в его стиле.

Света вняла ее просьбе, пообещав не пилить Радченко.

Вернуться в зал девушки не успели. Шаурин стоял у входа и разговаривал по телефону. Алёна сразу поняла, что вышел он не случайно и дело не в телефонном звонке. Заметив ее, он тут же прекратил беседу. По его взгляду Лейба поняла, что ей нужно задержаться, и остановилась в двух шагах от него.

— Я хочу, чтобы ты ушла, — выдал он с ходу.

Алёна уже не удивлялась такой его манере начинать разговор. Действительно, зачем лишние слова.

Есть масса вариантов, как ответить. Например, предложить уйти самому, если ему неприятно ее общество. И добавить, что не все в жизни происходит, как того хочет Шаурин.

Но какой смысл в этой дерзости? Кажется, никакого. Сейчас точно нет никакого смысла дерзить, противостоять и вступать в новый конфликт. Еще не определены позиции. И как видно, Ваня пока не готов что-то определять. А спросить у Алёны язык не поворачивался.

Теперь она много чего не могла у него спросить. Как самом начале отношений.

Но тогда они умудрялись разговаривать не откровенно, но открыто. А теперь никак.

Тогда многое можно было прикрыть игрой слов, иронией. А сейчас невозможно.

Теперь все обнажено донельзя. Игра давно закончилась, и каждое слово как удар по оголенным нервам.

Лучше правда уйти. Зачем насиловать себе сердце. Не надо насиловать сердце…

Алёна развернулась и пошла прочь. Не сказала ни слова. Клатч с собой, а плащ в гардеробе. Свете она позвонит чуть позже.

Шаурин провожал ее взглядом. А Алёна резко повернулась и посмотрела на него. От ее взгляда дыхание перехватило, но он вернулся в зал и прошел к столику.

— …разбежалась значит наша парочка. Недолго музыка играла! — засмеялся Татарин.

— Это не твое дело. Заткнулся бы ты лучше… — зло проговорила Света.

— Вот жадный Шаур, надо было оставить Алёнку мне…

Наконец Татаринов заметил неестественное молчание, что воцарилось за столом, и взгляды друзей, направленные за его плечо. По спине поползли колкие мурашки. Костя медленно повернул голову. Шаурин стоял позади него. И вероятно все слышал.

Валет сжал подлокотники кресла, четко понимая, что сделать уже ничего не сможет. Не успеет вмешаться. И оказался прав.

Шаурин выхватил Татарина из кресла, будто тот ничего не весил, и швырнул об пол. Костя, крепко ударившись затылком, по инерции проехался чуть дальше, притормозив в ногах у гостей с соседнего столика.

— Тебе?.. Да я тебе глотку вырву, если ты еще хоть раз посмеешь выдохнуть ее имя. Лежи, не вставай, а то я тебя нах*й угроблю этим стулом, — зло прорычал Шаурин, потом круто развернулся и пошел к выходу.

В его сторону уже спешили охранники. Но они замерли на полпути, поняв, что конфликт исчерпан.

— Алёне ничего не говори, — жестко сказал Игорь жене. — Не добавляй проблем.

Света, все еще находясь в шоке, послушно кивнула.

— Конечно, — согласилась, не зная, что ее больше шокировало: то, что Шаурин чуть не прибил Татарина в ресторане у всех на глазах, или, что он матерился.

ГЛАВА 20

Приехав из ресторана, Алёна выпила успокоительное и легла спать, думая лишь о том, что воскресенье пролетит незаметно, а в понедельник она сбросит с плеч все лишние эмоции и погрузится с головой в работу, найдя для себя ту тонкую грань, где кончается профессионализм и начинается творчество.

Начало недели прошло именно в таком ритме, а в среду ее ждал сюрприз. Алёну уволили. Так сказать, уговорили разойтись по соглашению сторон, мягко намекая, что выхода у нее другого нет — работать ей спокойно все равно не дадут. Она, оглушенная новостью, невозможно уставшая за три недели бесконечного напряжения, на все согласилась. Что-то выяснять, противостоять, сил не было. Правда шауринский субботний выпад теперь обернулся другой стороной. И мысли сами полезли в голову. А вдруг…

На звонок Шаурин ответил не сразу, а только с третьего раза. Но если бы понадобилось, Алёна и раз сто бы его набрала.

И плевать с высокой башни на его занятость!

— Да, Алёна.

Приветливое безразличие в его низком голосе ни капли не удивило, но взорвало. Хотя сегодня ее и нежный шепот взорвет, и даже молчание.

— Ты совсем охренел?! — вскричала безо всякого приветствия, совсем сейчас не до реверансов. Переживет как-нибудь Иван Царевич. — Ты что о себе возомнил!

— Подожди, — внушительно попридержал он ее пыл, и Алёна дрожаще вдохнула, набирая в легкие жаркий воздух городской улицы.

Шаурин, наверное, там опешил от ее истеричного выпада. Еще бы! Такого ни разу от нее не слышал. Дождался! Да и проораться как следует повод есть. У всех свой предел, она тоже не железная.

В трубке ясно слышались голоса и какой-то посторонний шум. Потом что-то громыхнуло, похоже, дверь захлопнулась. Стало тихо, и Ваня, теперь уже с явным раздражением и странной готовностью выслушать ее вопли, сказал:

— Продолжай. На чем ты там остановилась.

— Меня сегодня уволили!

— Очень скорблю по этому поводу. Только какое я к этому имею отношение?

— А что – нет?! Твоему Величеству мало, чтобы я просто исчезла с поля зрения, хочешь меня совсем со свету сжить? Прям удивительно, как это я своим недалеким умишком смогла связать наш последний разговор и увольнение! Это же только ты у нас мастер по причинно-следственным связям. Действительно, удивительно! — саркастически изливалась она, не замечая внимания прохожих.

Завизжали тормоза машины, ухо резанул яростный рев клаксона. Алёна отскочила на тротуар и замерла, не отнимая телефон от уха. Покрывшись ледяной испариной, словно на землю вернулась: плечами почувствовала палящее солнце, глазами выхватила из текучей людской толпы недоуменные взгляды.

— В гробу я тебя видела, Шаурин, и в зернах бурмицких, — тихо сказала и выключила телефон. Хотя так недолго и самой в ящик сыграть. Совсем разум потеряла, как ослепла, выскочила в запале на проезжую часть, чуть не попав под машину.

Сунув телефон в сумку, Алёна перекинула длинный ремешок через плечо и быстро пошла домой. Куда еще? Домой. Чтобы в одиночестве наглотаться соленых слез и наораться в подушку. Почти бежала, благо босоножки на плоской подошве позволяли. В прихожей на диване бросила сумку и ключи, поспешила в ванную, посмотрела в зеркало, неровными движениями вытерла мокрые щеки. Все молча, без всхлипов и стонов. Ринулась с спальню, чтобы скинуть с себя одежду. Разделась, сбросила все и, оставшись в одном белье, начала метаться по комнатам, словно забыла, что должна сделать. Никак не могла выбрать, что на себя надеть, будто от этого что-то теперь зависело; а взявшись за чашку с чаем, осознала, что ни пить, ни есть, не может. Носилась по квартире не в силах усмирить колотящееся сердце, трясущимися руками вытирала слезы. И силой воли соскребала со скулящего разума остатки здравого смысла.

Понятно, что без работы она не останется, у нее и опыт, и имя. Но чтобы вот так в одночасье выбить почву из-под ног…

Дверной звонок ударил в виски тупой болью. Алёна пружинисто соскочила с дивана. Она и чувствовала себя скрученной до отказа пружиной, кажется, лишь капли, чтобы сорваться, не хватало. Понеслась к двери, уже в прихожей притормозив. Да и то, потому что увидела в темной дверце гардеробного шкафа свое отражение. Себя увидела в лифчике и трусиках. А рванула так по привычке, потому что последнее время только одному человеку открывала дверь. Его могла и голой встретить. Но то было раньше. Черт подери! Вернулась в спальню, натянула шорты, нырнула в первую попавшуюся майку.