Товарищ Богдан (сборник), стр. 53

«А ведь они — одногодки, — подумал Ильич. — И тому, и другому еще нет тридцати…»

Дома Ленин сказал Бабушкину:

— Шутки шутками, а ваш вид мне не нравится. Болезненно выглядите. И к тому же подпольщик не имеет права на «особые приметы». А у вас веки воспаленные.

— Это с детства, — махнул рукой Бабушкин.

— Тем более надо лечиться. Учтите: вы теперь — «государственный преступник», низвергатель основ, за вами тысячи шпиков и жандармов охотятся…

— Ну, это уж вы преувеличиваете, Владимир Ильич, — улыбнулся Бабушкин. — Не такая я важная персона. Вот за вами — действительно.

— Нисколько не преувеличиваю, — сказал Ленин.

Иван Васильевич не знал, что Ленин прав. После побега Бабушкина из екатеринославской тюрьмы в жандармские управления всех губерний были разосланы запечатанные сургучом большие желтые конверты. В каждом из них лежало шесть фотографий Бабушкина (три в профиль, три — анфас) и подробное описание всех примет «беглого политического преступника Ивана Васильевича Бабушкина».

И теперь тысячи шпиков во всех уголках России, встретив на улице, в трактире, на конке русоволосого коренастого человека с припухлыми веками, тотчас украдкой вынимали из кармана маленькое фото «государственного преступника» и сравнивали: не он ли?

— А ну-ка, откроите рот! — скомандовал Владимир Ильич.

Бабушкин засмеялся: «Вы как врач…» Но послушно открыл рот.

— Так вот, — решительно сказал Ленин, — завтра вы пойдете к дантисту — у вас слева торчит корень от зуба, и к окулисту — относительно припухлости век. Вот вам адреса врачей. И запомните: никаких «особых примет»!

На следующее утро Иван Васильевич пошел к зубному врачу.

«Как же я с ним столкуюсь?» — думал Бабушкин, шагая по оживленным лондонским улицам.

Иван Васильевич знал по-английски всего несколько слов: «да», «нет», «я — русский», «сколько платить?» И еще одну фразу, которую он употреблял чаще всего: «не понимаю!»

«Задушевной беседы у нас, пожалуй, не получится»! — усмехнулся Бабушкин, постучав молоточком в дверь врача.

Доктор, как назло, оказался очень разговорчивым. Но Бабушкин на все его вопросы только указывал пальцем на сломанный зуб и делал такое движение, словно вытаскивал пробку из бутылки.

Врач замолчал и вырвал зуб.

«Хорошо еще, что я не сделал татуировку, — подумал Иван Васильевич, выйдя на улицу и трогая языком непривычно пустое место во рту. — Вот бы от Ленина попало!»

И он вспомнил, как уговаривали его приятели в кронштадтских торпедных мастерских наколоть тушью якорь на руке. Рабочие пареньки носили морские фуражки, полосатые тельняшки и всячески старались походить на заправских моряков, которых так много в Кронштадте. К счастью, у приятеля сломалась игла, и Ваня так и остался без якоря.

Зашел Бабушкин и к глазнику. Старичок врач оказался поляком и немного понимал по-русски. Он вымыл пухлые маленькие ручки, долго осматривал Ивана Васильевича, направляя ему в глаза острый луч света от зеркальца. Потом покачал головой.

— Пан работал грузчик? Носил ноши на затылку?

— Грузчиком не работал, — ответил Иван Васильевич. — А вот тяжести на голове — носил… В детстве…

Старичок врач недовольно пожевал толстыми губами и выписал рецепт.

— Не знаем, чи поможе, — на прощанье сказал он. — Еднако все же.

Бабушкин дал ему гинею — так велел Ленин — и ушел.

«Как дорого дерут врачи в Англии!?» — подумал он.

Иван Васильевич неясно представил себе, сколько это — гинея — в переводе на русские рубли, но понимал: деньги большие.

Он, конечно, очень смутился бы и даже рассердился на Владимира Ильича, если бы узнал, что Ленин в то время остро нуждался в деньгах и отдал своему ученику на врачей последние две гинеи.

Сам Ленин, заболев в Лондоне нервным расстройством, из экономии не пошел к врачу. Лечила его Крупская домашними средствами.

…Вечером Бабушкин доложил Ленину о результатах медицинского осмотра.

— Одну «особую примету» уничтожил, — указывая на рот, сказал он. — А вторая — припухлые веки — останется навсегда.

— Почему? — спросил Ленин.

— Слишком «счастливое» детство у меня было, — хмуро ответил Иван Васильевич.

Он рассказал Ленину, как служил «мальчиком» у купца, как хозяин издевался над ним. Рассказал, как однажды купец избил его до потери сознания.

Ленин расхаживал по комнате, заложив руки за спину, и взволнованно слушал Ивана Васильевича.

— Три месяца я на койке провалялся. Совсем слепой. Открою глаза — черно вокруг. Доктора всяко меня вертели, сказали — бочонки с огурцами да селедками виноваты. На мозг давили. Выписался я из больницы, а глаза так и остались опухшими.

— Мерзавцы! — возмущенно воскликнул Ленин, безостановочно шагая по комнате. И, немного успокоясь, добавил:

— А чтобы ни у кого больше не было таких «особых примет», есть хорошее средство — уничтожить капитализм!

Товарищ Богдан (сборник) - i_042.png

Я — отец!

Товарищ Богдан (сборник) - i_043.png

По вечерам Ленин иногда бродил с Бабушкиным по Лондону, показывал ему старинные здания, знаменитые памятники, суровые мрачные соборы, своими толстыми стенами и узкими окнами напоминающие крепости.

Однажды после такой прогулки они возвращались в омнибусе. Проехали мимо Британского музея.

— В библиотеке этого музея много работал Карл Маркс, — сказал Ленин. — Следующий раз обязательно поедем на Хайгетское кладбище, на могилу нашего учителя.

Ильич задумался.

— Скромным человеком был Маркс, и могила его скромна, — продолжал он. — Простая каменная плита, потрескавшаяся, и надпись: «Карл Маркс». Только два слова. И все! Да несколько вечнозеленых кустиков…

И вот что обидно: на других могилах — свежие цветы, а эту — редко кто посещает.

Я у кладбищенских сторожей нарочно спрашивал: «Где могила Маркса?» Не знают! Могилу какой-нибудь певицы или лорда всегда покажут, а Маркса — не знают.

Ильич с досадой махнул рукой и замолчал.

Молчал и Бабушкин. Двухэтажный неповоротливый омнибус медленно двигался по оживленным улицам.

— Чудесная жена была у Маркса, — задумчиво сказал Ленин. — В трудную минуту — а их было много, слишком много! — всегда поддерживала мужа. И как стойко, как смело! Она, между прочим, была из знатной аристократической семьи. И все бросила ради Маркса. Всю жизнь потом нуждалась, бывало, даже в нищете жила, но ни разу не попрекнула его. И каких дочерей вырастила! Трех дочерей!..

Вскоре они приехали в маленькую квартирку, где жил Ленин.

Надежда Константиновна сидела у письменного стола, накинув на плечи серый шерстяной платок, и разбирала корреспонденцию. Недавно почтальон принес целую груду писем: из Англии, Германии, Франции. Но больше всего — из России.

— Поможем секретарю редакции? — шутливо предложил Ильич Бабушкину.

— Конечно, поможем!

Они подсели к столу и стали вскрывать конверты. Шифрованные сообщения от искровских агентов откладывали на маленький столик возле книжной полки: Надежда Константиновна потом расшифрует их. А обычные письма сразу прочитывали, тут же коротко сообщая друг другу содержание их. Если в конвертах были статьи и заметки для «Искры», — их складывали в верхний ящик стола.

— Из Самары, — сказала Крупская. — От «Улитки»[27].

— От «Улитки»?! — оживился Ильич. — Что у нее?

Крупская передала Ильичу письмо, а у Бабушкина перед глазами сразу возникло худощавое, бледное, с большими внимательными глазами лицо его учительницы из воскресной школы — Зинаиды Павловны. Как давно он не видел ее!.

— И от «Дяденьки»[28] есть весточка! — радостно воскликнула Крупская.

— Все мои учительницы собрались, — сказал Бабушкин.

Ленин засмеялся:

— Берегитесь: сейчас устроят вам экзамен и влепят единицу! Э! — вдруг воскликнул он. — А вот и вам письмецо, — и передал Бабушкину маленький серый конверт, густо покрытый штемпелями.

вернуться

27

«Улитка» — подпольная кличка известной революционерки — З. П. Невзоровой-Кржижановской.

вернуться

28

«Дяденька» — Лидия Михайловна Книпович, революционерка, вместе с Крупской учительствовала в воскресной школе в Петербурге.