Последний день матриархата, стр. 4
– Ребенок получает полноценное питание, – папа вновь обрел потерянный было дар речи.
![Последний день матриархата - i_002.jpg](/pic/1/9/3/7/9/19379/1386618535/i_002.jpg)
Теперь мама услышала то, что хотела, но сомнения не оставляют ее.
– Но он все-таки бледноват…
– Весна, – легкомысленно ответил папа.
Мы пообедали и перешли в большую комнату. Мама вновь принялась за чтение газет и журналов, а мы с папой последовали ее примеру – взяли в руки книги.
Я сегодня был сам не свой, и мне совершенно не читалось, а поэтому я поглядывал на родителей.
Мама просматривала одну газету за другой, но по лицу ее нельзя было догадаться, нраится ей то, что написано, или нет.
Я не знал, какую книгу читал папа, но лицо его, словно голубой экран, рассказывало обо всем. Вот папа опечалился – наверное, герой попал в переделку. А вот папа просиял – значит, герой выпутался из чертовски затруднительного положения. А вот папа беззвучно захохотал, слезы потекли из его глаз – судя по всему, герой отмочил ужасно смешную шутку. Сомнений быть не может, папа читает «Трех мушкетеров».
Но когда папа поднял книгу повыше, я, наконец, узрел, что его так веселит и печалит – это была «Книга о вкусной и здоровой пище».
Мама отложила в сторону последнюю газету и спросила у папы:
А что, спектакль и вправду так плох, как ты о нем пишешь?
Папа радостно пунсовеет – мама заметила в ворохе газет его рецензию и даже прочла ее.
– В одном акте пересолили, в другом недосолили, а всему спектаклю не хватает остроты, перца, – объяснил папа, а я совершенно не мог понять, о чем он говорил – то ли про обед, который нам приготовил, то ли про спектакль, на который он написал рецензию.
– В общем, – заключил папа, – испортили хорошие продукты, то есть хорошую пьесу.
– Все это очень интересно, – согласилась мама, – но, по-моему, ты не рационально используешь свои способности.
Папа виновато улыбнулся.
– Вместо того, чтобы писать свои…
Мама сделала паузу. Папа не сводил глаз с мамы – как она обзовет его творения?
– …статейки, – мама наконец нашла обидное слово, и папа застонал, как от зубной боли.
– Если бы ты бросил писать свои рецензии, – на ходу исправилась мама, – а также прекратил легкомысленные выступления по телевидению, ты бы давно мог сделать диссертацию. Была бы польза и людям и тебе.
– Ма-а-мо-о-чка! – капризно надув губы, протянул папа. – Ты делаешь уже вторую диссертацию. Неужели не хватит двух диссертаций на одну семью?
Моя мама очень хочет, чтобы мой папа занялся серьезным делом. Хотя бы таким, каким занимается она.
– Ну хорошо, не хочешь диссертацию, напиши книгу. Книга – это солидно, – не отставала мама.
Папа съежился в кресле, он хотел, чтобы его вовсе не было видно.
Моя мама очень любит папу, но так глубоко прячет свои чувства, что папа, наверное, о них и не догадывается.
– Мама, – прервал я проходящую в дружеской обстановке беседу родителей, – можно я попечатаю на твоей машинке?
– Нельзя, – покачала головой мама, – я еще немного отдохну и сама сяду за машинку.
– Бери мою, – охотно предложил папа, благодарный, что я вовремя пришел к нему на выручку.
– А что ты собираешься печатать? – спросила мама.
– Сочинение, – неопределенно ответил я.
– По-моему, сочинение пишут ручкой, – высказала сомнение мама.
– Когда это было? При царе Горохе! – папа встал за меня горой. – Сейчас домашние сочинения печатают только на машинке.
Мама пожала плечами, но спорить больше не стала, а раскрыла журнал.
В нашем доме было две машинки – папина и мамина, и каждая имела свой характер.
Мамина машинка стучала ровно, без пауз, делая остановки лишь для того, чтобы мама могла поменять лист бумаги.
Папина машинка начинала робко, неуверенно, а потом замолкала, и я знал, что папа или меряет шагами комнату, или лежит на тахте, глядя в потолок. И вдруг машинка оживала, начинала лихорадочно, взахлеб стучать. Значит, папу посетило вдохновение. В такие минуты к нему не рекомендовалось совать нос, а то папа мог бы его откусить.
А потом у папиной машинки пропадал голос, и она замолкала на день, два, а то и больше. Вероятно, вдохновение перепутало адрес и не могло найти папу. Но это длилось недолго. Вдохновение вновь посещало папу, и тогда машинка стучала азартно и весело.
Я пошел в папин кабинет и сел за машинку. Конечно, я и не думал печатать сочинение. Я хотел напечатать письмо Наташе.
Мне почему-то казалось, если я напишу ей от руки, она меня тут же разгадает. Хотя Наташа совершенно не знала моего почерка. Она и меня, если говорить откровенно, не замечала.
Характер папиной машинки передался и мне. Я стал колебаться.
Вообще, со мной сегодня творилось что-то неладное. Да разве только сегодня? Все семь дней, как в нашем доме появилась Наташа. Я говорил одно, а делал другое.
Еще минуту назад я не собирался печатать Наташе письмо. С какой некстати? Она на меня ноль внимания, а я ей письмо. Но внутренний голос твердил мне: «Напиши ей, вспомни, как тяжело ей было сегодня».
И я, повинуясь своему внутреннему голосу, застучал на машинке. И вот что у меня вышло.
«Ты мне понравилась в ту же минуту, как я тебя увидел. И с тех пор (уже целых семь дней!) я только о тебе и думаю. Ты ко мне являешься даже во сне. Значит, я вижу тебя и днем и ночью. Поэтому я самый счастливый человек.
Тебе было сегодня нелегко. Но ты держалась мужественно. Я восхищался тобой. Знай, у тебя есть верный друг. В трудную минуту ты можешь на него, то есть на меня, опереться».
Я перечитал свое послание, исправил ошибки и запечатал конверт. Потом спустился вниз и бросил письмо в Наташин почтовый ящик.
А вскоре разразилась гроза – пришел Наташин отец.
Перехваченное письмо
Я неточно выразился. Наташин отец не пришел, а ворвался в нашу квартиру, сметая все на своем пути.
Собственно, на его пути был один мой папа.
Папа вертелся у зеркала, примеряя новый галстук-бабочку. Хотя папа чуть ли не ежевечерне отправлялся в театр, все равно каждый поход в храм искусства был для него праздником, и потому папа облачался соответственно этому торжественному событию.
Папа посмотрел на себя в зеркало и остался собой доволен. Потому что вполголоса замурлыкал легкомысленную песенку Герцога из оперы «Риголетто»: «Сердце красавицы склонно к измене и к перемене, как ветер мая…»
Поскольку мой папа был влюблен в мою маму, я понял, он надеется, что мама к нему переменится, и у нас снова все будет хорошо. А вполголоса папа мурлыкал потому, что не хотел мешать маме, которая сидела за своей машинкой.
А я сидел за уроками. Правда, сегодня ничего не лезло мне в голову. Я представлял, как Наташа распечатывает конверт. Письмо приводит ее в восторг. Ей ужасно хочется узнать, кто его написал, но послание не подписано. Наташа теряется в догадках. Ей ни за что не докопаться, что я написал письмо. А тогда зачем было огород городить, то есть отправлять ей послание. Ведь я хотел, чтобы она узнала обо мне.
И в это время раздался нетерпеливый звонок. Чувствовалось, что тот, кто стоит за дверью, вовсе не намерен ждать, пока папа причешет остатки своих некогда пышных кудрей.
А я сразу похолодел. Вероятно, седьмой, неизвестный еще науке орган чувств подсказал мне: «Это по твою душу».
– А где Ромео? – раздался знакомый голос.
Я выглянул из комнаты. Это был действительно Наташин отец. Он потрясал перед носом моего папы распечатанным письмом. Я узнал конверт – это было мое письмо. Но каким образом оно оказалось в руках Наташиного отца? Неужели Наташа сама отдала? Нет, ни за что не поверю.
– Добрый вечер, может, вы объясните причину вашего визита, – с изысканной вежливостью произнес мой папа, и только тот, кто его хорошо, вроде меня, знал, мог догадаться, что папа едва сдерживает гнев.