Шевалье де Сент-Эрмин. Том 2, стр. 46

Будто молния озарила сознание Жанны.

— Гектор, — продолжал Рене, словно не замечая смущения Жанны, — вернулся в отцовский дом и стал свидетелем того, как отец его был обезглавлен, старший брат расстрелян, а еще один брат — отправлен на гильотину. Верный данной присяге, он поклялся продолжить их дело и быть ему преданным. Затем наступил мир. Гектору показалось, что все кончено и он может оглянуться вокруг, зажить по-новому, любить и надеяться.

— И он полюбил мадемуазель де Сурди, — сказала Жанна дрогнувшим голосом.

— И он полюбил мадемуазель де Сурди, — повторил Рене.

— Однако что стряслось потом? — спросила Жанна. — Куда он исчез в момент подписания брачного контракта, да так, что никто не мог ответить, как и почему? Где он? Что с ним стало?

— Тогда в гостиной г-жи де Сурди появился один из его друзей и потребовал от него быть верным данной клятве. Он скорее был готов отказаться от счастья и подвергнуть жизнь опасностям, нежели нарушить слово, которое дал. Он бросил перо, которым собирался подписать брачный контракт, незаметно покинул зал и понесся туда, куда его звали голоса покойного отца и братьев. Его схватили, и вместо того, чтобы быть расстрелянным, о чем он сам просил, он, благодаря высокому покровительству, отделался тремя годами заключения в тюрьме Тампль. По прошествии трех лет Император, считавший его мертвым, узнал, что он уцелел, и, рассудив, что три года тюрьмы не могут быть достаточно суровым наказанием для человека, восставшего против его власти, распорядился отправить его на службу простым солдатом или матросом без малейшей надежды на повышение по службе. Гектор, получивший первые уроки морского дела у вашего отца, попросился обратно в море. Ему была предоставлена полная свобода выбора. И, рассудив, что в вольном плавании он будет не так стеснен, как в армии, отправился в Сен-Мало и записался в экипаж к Сюркуфу, на бриг «Призрак».

Судьба распорядилась так, что «Штандарт», на котором вы оказались вместе с сестрой и отцом, встретился с «Призраком». Вы были свидетелями того сражения, в котором погиб ваш отец. Гектор услышал имя виконта де Сент-Эрмина и как вы просили Сюркуфа не опускать тело вашего отца в море; он убедил капитана, и тело вашего отца не покинуло корабль. Сюркуф поручил ему не оставлять вас и вашу сестру и доставить вас домой в целости и сохранности.

Теперь, милая Жанна, вы все знаете: нет нужды рассказывать вам о том, что было дальше. Но я хочу, чтобы вы все держали в глубокой тайне, даже в беседах с вашей сестрой.

Этот юноша, который под руководством вашего отца делал первые шаги в морской службе, который, будучи призван в свою семью в 1792 году, с такой горечью расставался с вами, у которого на глазах обезглавили отца, одного из братьев расстреляли, а второго отняла гильотина; этот юноша, который, невзирая на все ужасы, пошел по тому же пути, что и они; который, поверив в окончание войны, признался в любви к мадемуазель де Сурди; юноша, по вине которого помолвка расстроилась с таким скандалом, давший наедине с собой клятву остаться верным ей и не принадлежать другой женщине; тот, кого вместо расстрела на три года заперли в Тампле; кому, наконец, Император даровал жизнь при условии, что он запишется простым солдатом или матросом, — этот юноша, милая Жанна, граф де Сент-Эрмин и ваш кузен, это я!

И при этих словах он упал на колени перед кроватью Жанны, держа ее руки и покрывая их слезами и поцелуями.

— Теперь, — продолжил Рене, — судите сами: могу ли я, жертвуя своим долгом человека чести, стать супругом какой-либо другой женщины, кроме мадемуазель де Сурди?

Жанна, которую душили рыдания, обвила руками шею кузена, ледяными губами припала к его лбу и лишилась чувств.

LXXVI

ОТСРОЧКА

Первым побуждением Рене, увидевшим потерявшую сознание Жанну, было достать из кармана флакон английской соли и поднести ее Жанне. Затем, однако, он рассудил, что возвращать ее в чувство означало бы вновь погрузить в скорбь и тоску, и решил положиться на ее собственную природу, полагая, что она сейчас черпает в себе самой новые жизненные силы, подобно тому, как день черпает свои силы во мраке ночи и в утренней росе.

И действительно, вскоре Жанна вздохом подала знак того, что готова вот-вот прийти в себя. Рене, на которого она склонилась, мог сосчитать, сколько ударов сердца отделяют жизнь от смерти. Наконец ее глаза открылись, и, еще не осознавая того, что вокруг происходит, она прошептала:

— Как мне хорошо!

Рене ничего ей не ответил. Еще не настало время торопить первые проблески сознания, напротив, каким-то подобием гипноза он стремился продлить в ней как можно дольше это неопределенное положение между жизнью и смертью, когда душа словно зависает над телом.

Наконец к ней, одна за другой, начали возвращаться мысли, а вместе с ними и осознание своего положения. Ее отчаянье, свойственное людям, которые никоим образом не ожидали свалившегося на них несчастья, было грустным и тихим и перешло вскоре в безропотность. Слезы продолжали тихо литься из глаз, как стекает весной древесный сок из молодого дерева, которому топор нанес невольное увечье. Она вновь открыла глаза и увидела перед собой молодого человека.

— Ах, Рене! — произнесла она. — Вы оставались рядом со мной, вы так добры; но вы правы, это положение не должно тяготеть ни над вами, ни надо мной. Останьтесь еще на мгновенье здесь, позвольте мне позаимствовать у вас силы, и увидите — я сделаю все, на что способны вместе рассудок и добрая воля. Что касается вашей тайны, не бойтесь за нее, она так же глубоко будет погребена в моем сердце, как покойники в своих могилах, и будьте уверены, Рене, что, невзирая на всю мою скорбь, несмотря на все мои страдания, которые были и которые еще ждут меня, я не буду стремиться вновь увидеть вас. Знайте же, я предпочитаю мою жизнь после встречи с вами той, которую я вела раньше, — бесцветной и тусклой, и той, которая отныне ждет меня, — без цели и смысла. Я хочу остаться в своей комнате наедине с воспоминаниями о вас. Ступайте вниз. Скажите, что я не выйду, но что я не больна, а только утомлена и страдаю. Присылайте мне цветов и приходите ко мне, если у вас выдастся свободная минутка, — я буду признательна вам за все, что вы для меня сделаете.

— Должен ли я подчиниться вам? — спросил Рене. — Или же остаться с вами вопреки вашей просьбе, пока окончательно не восстановятся силы?

— Нет, послушайтесь меня; даже если бы я сказала вам: «Останьтесь», вам не следовало бы этого делать.

Рене поднялся, поцеловал с нежностью, на которую был только способен, руку своей кузины, на мгновенье остановил на ней свой грустный взор, затем направился к двери, остановился, чтобы еще раз посмотреть на нее, и вышел.

Элен была единственной, кто знал о серьезности недомогания Жанны и не относил его ни на счет усталости, ни на счет пережитых опасностей, догадываясь о его истинных причинах.

Элен, нежная и прекрасная душой, имела ум скорее холодный, нежели пламенный, и не собиралась выходить замуж по любви. Она встретила сэра Джеймса, найдя в нем тройное благородство: духа, сердца и происхождения. Сэр Джеймс ей нравился, но она не любила его так, чтобы от этого союза зависело, будет ли она счастливой. В свою очередь и он питал к ней подобные чувства: он приехал из Калькутты точно в условленное время, скорее как человек слова, нежели как влюбленный, предвкушающий встречу с избранницей. Он совершил кругосветное путешествие с такой же педантичностью, с какой преодолел расстояние в четыреста-пятьсот лье, отделяющие Калькутту от Земли бетеля. Однако, когда, объехав вокруг света, он не нашел Элен в условленное время в условленном месте, это его удивило до крайности: он считал благороднорожденных женщин такими же рабами слова, как и джентльмены. Тем не менее отсутствие Элен не повергло его в отчаяние: эти два сердца были созданы друг для друга, эти два существа были созданы для счастья.

Но совсем не такой была Жанна. Утонченная душа, горячая голова и пылающее сердце, она нуждалась в том, чтобы любить и быть любимой: ее не остановили внешние обстоятельства, как не смутила форма рядового матроса, которую носил Рене. Она никогда не спрашивала его, богат ли он или беден, благороден или простолюдин. Он явился ей спасителем, отбившим ее у пирата-насильника. Она видела, как Рене бросился в море, чтобы спасти простого матроса, оставленного собратьями и преследуемого акулой; как он боролся и победил чудовище, наводившее ужас на всех моряков; как он защищал ее и сестру, пустился в странствие длиной в пятнадцать тысяч лье, во время которого надо было защищаться от злобных пиратов, от тигров, змей, разбойников. Она видела его украшенным всеми добродетелями, как набоб — его золотом. Чего же ей еще нужно? Он молод, красив, утончен. Их встреча предопределена добрым Провидением, а не злым роком. И она полюбила его, как можно любить, имея такую природу, как у нее, — со всей силой. Как любят только впервые. Сейчас ей предстояло расстаться с надеждой быть любимой, надеждой, которая питала ее с первого дня их встречи и до сегодняшнего, когда в один миг обнажилось все, что творилось в сердцах ее и Рене. Что с ней могло произойти сейчас, в четырех тысячах лье от Франции, в этой пустыне, где она становилась одинокой вдвойне с отъездом Рене? Как счастлива сестра! Любит и любима.