Святая кровь, стр. 37

Донован не стал пользоваться новым ключом-магниткой для входа в базилику Святого Петра, поскольку со времени его последнего внеурочного июньского визита в системе регистрации центра безопасности остался цифровой «след». А то, что предстояло сделать, требовало максимальной скрытности.

В шесть тридцать он вошел через главный вход как обыкновенный турист. И в течение последующего получаса медленно расхаживал по просторному нефу и трансептам, словно вновь открывая для себя гробницы и статуи, а те, казалось, заговаривали с ним, как старые друзья.

Было около семи вечера, и экскурсоводы начали выпроваживать всех из собора. Именно в этот момент Донован невозмутимо проскользнул через балюстраду, ведущую к веренице глубоких гротов у подножия главного алтаря, позади величественного балдахина Бернини.

Он быстро сбежал вниз по полукруглым мраморным ступеням, мимо раки Святого Петра и вереницы исповедален перед ней, чуть назад, под гигантские, покрытые штукатуркой арки, поддерживающие основной пол базилики. Он все дальше углублялся в подземное кладбище, где в массивных саркофагах и просторных криптах покоились последние понтифики и высокие духовные сановники, пока не добрался до гробницы Бенедикта XV.

Оглянувшись назад, он убедился, что отсюда по-прежнему отчетливо видны исповедальня и рака Святого Петра. Он присел на корточки рядом с громадным, зеленого римского мрамора, саркофагом, на крышке которого, как живой, в парадном облачении лежал бронзовый последний Папа.

Еще пятнадцать минут прошло, прежде чем он услышал отчетливые шаги гида, делавшего последний обход. Пригнувшись, Донован неслышно укрылся за основанием гробницы, и гид, шагая неспешно и что-то насвистывая, благополучно миновал его.

Пять минут спустя канделябры, освещавшие гроты, погасли, и осталась лишь мягкая подсветка ламп аварийного освещения в главных коридорах некрополя.

Теперь нужно было только ждать.

38

Если не от четвертой смены блюд в Апостольском дворце — закуска, отбивная, зуппа ди фаро и лапша al pescatore, — то уж точно после двух бокалов «Монтепулькьяно д’Абруццо» веки Шарлотты налились свинцовой тяжестью. Она перенесла самый напряженный день в своей жизни. Если, правда, сбросить со счетов тот дьявольский понедельник в минувшем марте, когда онколог впервые сообщил ей о том, что она больна раком костей.

Так что пока отец Донован занимался административными деталями своего возвращения в Ватикан, Шарлотта вернулась к себе эмоционально опустошенная и совершенно без сил. Хотя это противоречило ее непреложному правилу преодоления нескольких часовых поясов — немедленно «акклиматизироваться» к местному времени и дать организму прийти в себя, — она сдалась и легла спать днем.

Когда около шести вечера прозвенел будильник, Шарлотта три раза давила на кнопку режима «соня», а затем просто отключила будильник.

Сон ее был глубоким, но далеким от покойного.

Видение убийства Эвана приходило и уходило — странное, черно-белое, словно фильм сороковых: незнакомый киллер, переодетый в лаборанта… рука с пистолетом, описывающая дугу и нацеливающаяся в Эвана… беззвучный выстрел… голова Эвана, дернувшаяся, как в замедленном действии, вперед… черная густая жидкость — льется… льется…

Она видела и себя — там, в офисе, кричащей в оглушающей тишине, такой беспомощной.

«Проснись… ПРОСНИСЬ!»

Киллер поворачивается к ней, кривит губы и хрипло цедит слово: «Кости!»…

Она в «вольво» Донована, он спокойно спрашивает: «Кости? С какой стати им понадобились кости?»

И без всякого перехода — яростно делящиеся в окуляре микроскопа хромосомы и оглушительный сверхъестественный визг и вой душ, терзаемых адским огнем…

Тишина.

Слепой мрак, тут же смываемый ярким светом.

Скелет на столе из нержавеющей стали.

Ребра со страшными бороздами ран.

Раздробленные кости вокруг запястий и стоп.

Расколотые коленные чашечки.

Кожаный бич, рассекающий воздух — «шшух!» — его усеянные шипами плети грызут оголенную плоть… кровь вытекает из длинных, глубоких рваных ран… вот опять… замах, свист… рвется плоть… замах…

Прочный деревянный брус на камнях… окровавленная, полуобнаженная фигура распластана поперек… неясные тени двигаются через сгустившийся вокруг плотный туман… конечности связаны и вытянуты вдоль бруса… жилистые пальцы скрючиваются… чьи-то руки хватают грубо сработанные гвозди… безмолвные вопли… давление на запястья… рассекающий воздух молоток…

«ПРОСНИСЬ!»

Шарлотта вздрогнула и проснулась.

Видения рассеялись, однако ощущение давления на запястья не исчезло — острая боль пронизывала руки до самых плеч.

На мгновение ей даже почудилось, что она еще спит. Но боль и ужас были слишком реальны.

Когда Шарлотта попыталась закричать, широченная ладонь накрыла ее рот и нос. На губах и ноздрях она ощутила прикосновение чего-то вроде ткани и почувствовала резкий химический запах.

Взгляд ее уткнулся в широкоплечего мужчину, когда тот прыгнул на кровать и сел ей на живот. Тот самый, что выбил дверь ее офиса! Убийца Эвана! Она попыталась вывернуться, бить, колотить, кусать… Но любое сопротивление было тщетным.

Перед глазами поплыло, как в тумане, и лишь мгновением позже она увидела его сообщника, поворачивающего дверную задвижку и бросающегося к ней.

«Не могу дышать…»

Мучительно борясь за глоток воздуха, легкие лишь втянули порцию химикатов, на этот раз вонь показалась более резкой.

Через пару секунд тупое оцепенение охватило конечности и туловище, будто все тело залили цементом. Голова казалась невероятно тяжелой и чужой, одурманенной.

Руку с лица убрали.

Когда Шарлотту подняли с постели, голова ее беспомощно откинулась назад. Последним, что она увидела, было распятие над изголовьем кровати. Зрение, будто вода в воронку, ужалось в черную точку. Полная темнота.

39

Храмовая гора

Галиб неотрывно смотрел на «Купол скалы» из окна. Сложенные пирамидкой тонкие крепкие пальцы упирались в подбородок снизу. От подсветки, желтой цепочкой опоясывающей купол храма, листовое золото короля Хуссейна торжественно сияло на фоне темнеющего неба — изумительное и величественное зрелище. Безмерно приятно было Талибу сознавать, что израильтяне со всего Иерусалима и окружающих его холмов могут видеть могущественный символ исламского присутствия на самой священной земле в мире, — этот пылающий во мраке факел.

«Благословенна та бессильная ярость, от которой там внизу, в долине, рыдают евреи».

Однако победу эту ни в коем случае нельзя принимать как должное. А именно это ВАКФ и сделал, уклонившись от прямых обязанностей. Надзор за Храмовой горой не ограничивается одними религиозными функциями: это место является оплотом, цитаделью, которую необходимо охранять со всей бдительностью. И позиция хранителя в ВАКФе — пост исключительный. Как и подразумевает название должности, принимая назначение, Галиб поклялся хранить этот опорный пункт ислама не только в Иерусалиме, но повсюду в Божьем мире.

Он чувствовал себя верным стражем Аллаха.

— Хвала Аллаху, что забрал своего самого благочестивого слугу из святой мечети в самую отдаленную мечеть, — пробормотал он, не отрывая немигающего взгляда от золотого купола.

О, как же калиф воспользовался божественными словами Великого Пророка и сложил великое предание, сделавшее это место третьей по значимости святыней ислама. Загадочная ссылка Корана в начале суры под названием «Бани Исраил» [87]сообщает очень мало подробностей о том месте, что, в самом деле, предназначалось для Отдаленной мечети. Но устные традиции в хадисе [88]сохранили нам интереснейшую историю о том, что это и есть то самое место. Предположительно здесь когда-то стоял великий иудейский храм. Какими же мудрыми были калифы, что в седьмом веке завоевали Иерусалим и вернули городу его истинное имя Аль-Кудс. И как только иудейский царь Давид заявил о своих правах на это место, в ответ калифы сделали то же самое. И с тех пор самое священное место для евреев трансформировалось в исламскую Харам Эш-Шариф — Благородную Святыню.

вернуться

87

Глава Корана.

вернуться

88

Предание о словах и деяниях пророка Мухаммеда.