"Тихая" Одесса, стр. 34

Отца он любил крепко. Уважал, считая самым справедливым человеком на земле. Старался подражать. Революция тоже была отцовским делом. Ради нее отец в четырнадцатом году ушел на фронт — повез в окопы большевистскую правду, а шесть лет спустя был убит на колчаковском фронте, где командовал дивизионной артиллерией в Красной Армии. Уходя на фронт, он успел заронить в сыне только зерна своей пламенной веры в революцию, но именно эти зерна проросли, определив и характер Алексея, и его судьбу.

Вдалеке от отца проходил он трудную школу революции. Еще совсем мальчишкой попал к партизанам, потом стал ординарцем командира пехотного полка Красной Армии, потом — следователем Особого отдела и, наконец, был направлен на работу в ЧК. И здесь, в ЧК, он тоже отстаивал дело революции, наследственное, кровное, отцовское дело. Работа была сурова, не всякий был способен выдержать длительное, неослабевающее ни на минуту напряжение всех душевных и физических сил, которых она требовала от человека. Алексей был из тех, кто выдерживал. Но и в нем, как и во многих его товарищах, жила уверенность, что непременно настанет время, когда можно будет вернуться к тому, что он считал своим главным призванием.

В гражданскую войну казалось, что это время не за горами: вот покончим с беляками, тогда… Но бои отгремели, фронты свернулись, а для чекистов война не кончилась. И конца ей еще не было видно, этой проклятой войне, с каждым днем уходившей все дальше от человеческих глаз, но оставшейся такой же непримиримой и ожесточенной, как раньше…

Правда, уже и сейчас была возможность отпроситься на учебу: страна испытывала острую нужду в специалистах. Однако Алексей и представить не мог, что будет зубрить формулы, жить без тревог, получать студенческие пайки, в то время как товарищи каждое утро чистят от порохового нагара стволы револьверов, рискуют жизнью в стычках с неистребленной еще контрой. Уйти в мирное существование, когда эта контра еще ходит по земле, бьет из-за угла, точит стропила революции? Нет, не подходит: больно смахивает на дезертирство!

И все дальше отодвигалась мечта о мирном существовании, о пахнущих краской и машинным маслом судостроительных верфях, о незатейливом уюте студенческих общежитий, обо всем, что так просто и доступно тысячам других людей!..

Повинуясь внезапному желанию сказать девушке что-то сокровенное, свое, не имеющее отношения службе, он проговорил:

— Я вот раньше хотел идти по судостроительной части. Отец был корабельщиком, и дед… У нас это семейное. Собирался поступать на инженерные в Киеве.

— А я — на Бестужевские курсы! — живо откликнулась Галина. Ее, казалось, совсем не удивил неожиданный ход его мыслей. — Хотела ехать в Петроград. У меня там тетя по маминой линии.

— А теперь не хотите?

— И теперь хочу. Да что толку. Хоти не хоти…

— Почему? — сказал Алексей. — Сейчас отпускают на учебу. У нас уже трое уехали.

— Нет, — сказала Галина. — Нет, сейчас нельзя… — И, помолчав, добавила, собирая морщинки на чистом, розовом от загара лбу: — Рано еще!

И снова Алексей испытал удивившее его новизной радостное волнение оттого, что ему понятны ее мысли. С трудом подбирая слова, чтобы выразить то, о чем не раз думал наедине с самим собою, он сказал:

— Это точно: рано… Мы сейчас вроде балласта на судне.

— Балласта? — переспросила Галина, и брови ее сдвинулись. — Это почему же?

— Балласт — это не то, что вы думаете. Когда строят корабль, в трюм кладут тяжесть для остойчивости. Чтобы его волны не перевернули или, скажем, ветер. Эту тяжесть и зовут балластом. Вот и мы сейчас, я себе так представляю, вроде такой тяжести, понимаете?

— А-а… — Девушка посмотрела на него удивленно и вдруг засмеялась: — Балласт — придумали тоже! Даже обидно как-то.

— Ничего обидного. Смотря как понимать…

Солнце пекло им в спину, и впереди двигались тени: длинная, широкая — Алексея и рядом, чуть не вдвое короче, тень Галины. Тени ломались на неровностях дороги, растягивались, причудливо меняли очертания, а то и вовсе исчезали в траве у заборов.

В БЫЧКАХ

Одинокая хромая старуха у которой Галина снимала комнату, разрешила Алексею переночевать в старой баньке, стоявшей позади ее дома. Здесь пахло дымком, вениками, полынью. Алексей, не раздеваясь (только сапоги скинул), завалился на полок и, как убитый, проспал до восьми часов утра.

Он не слышал, как на рассвете Галина возле самой баньки разговаривала с приезжавшим Сарычевым, и проснулся лишь тогда, когда девушка потормошила его за плечо.

Сарычев привез неутешительные известия. Парканские заговорщики получили из-за Днестра часть ожидаемого оружия. Теперь у них было под ружьем более двухсот человек. «Бригада» готова к выступлению, ждут только команды из Румынии.

— Недригайло надо все-таки предупредить, — сказала Галина, — чтобы его не захватили врасплох.

— Надо-то надо… — задумчиво проговорил Алексей, поджимая под низкий полок босые ноги. — А с ним легко сговориться?

— О чем?

Алексей объяснил, что его тревожило. Председатели уездных ЧК привыкли к самостоятельности. Небольшие заговоры в своих районах они обычно ликвидируют сами, не прибегая к помощи губернских ЧК. Считается даже делом чести обойтись своими силами. Уверена ли Галина, что Недригайло послушает их и не примется за ликвидацию «парканской компании» еще до того, как будет разработан общий план по всей Одесщине? Заговор в Парканах, конечно, не причислишь к мелким, но и Тираспольская уездная ЧК тоже посильнее других: как-никак у нее мощный резерв — пограничники.

Галина поколебалась.

— Оставлять его в неведении мы не имеем права, — сказала она. — А вы сходите к нему, сами увидите, что можно говорить, а чего нельзя. Правда, сходите! Я тем временем позабочусь насчет транспорта…

Пока Алексей бегал умываться на реку, она домовито распорядилась с завтраком, добыла где-то кринку козьего молока и вареной пшенки. Они поели вместе, и Алексей отправился в уездную ЧК.

Председатель Тираспольской уездной ЧК был красивый черноусый мужчина лет тридцати пяти, в прошлом матрос. Когда Алексей изложил ему суть дела, он сказал:

— Насчет Нечипоренко имею указания из Одессы. Мешать не станем! Только уговор: как вернетесь, зайди ко мне. Должен же я знать, что у меня творится!

Алексей обещал все передать через Галину.

— Как она там? — спросил Недригайло, и его бронзовое, будто на металле высеченное, лицо странно помягчело. — Не нуждается в чем?

— Вроде не жаловалась.

— Ну и добро. Поклон ей передай. Пойдем, оформлю вам пропуска для поезда, а то пограничники задержат…

Пропуска очень пригодились. Вблизи Тирасполя трижды останавливали пограничные разъезды.

Возница им попался бойкий, разговорчивый. Алексея и Галину он принимал за сотрудников райземотдела, ехавших в район по служебным делам, и всю дорогу жаловался им на своего «голову сельрады», который якобы неправильно распределил пахотную землю и самый большой участок отрезал какому-то Попенченко.

— Батька Нечипоренку злякався, — объяснял возница. — Попенченко з тим батьком — кореша…

Между прочим, он выболтал немало полезных сведений о тех, кто в деревне сочувствовал бандитам. Дружески расположившись к Алексею, который охотно поддерживал с ним разговор, мужик предложил довести их до самых Бычков. Алексей ответил, что они не прочь немного размять ноги.

— А вот обратно нас не отвезешь? — спросил он.

— Колысь?

— Да завтра утром.

Мужик сказал, что из их деревни каждое утро кто-нибудь ездит в Тирасполь к поездам. Велел прийти на рассвете в деревню Голый Яр, что в трех верстах от Бычков, и спросить Аникея Сивчука.

— Це я и е, — пояснил он.

В шестом часу вечера они подошли к Бычкам. Большое село просторно раскинулось на днестровском берегу. Посредине села стояла каменная церковь с темным, захлестанным степными ветрами куполом. Вдоль околицы тянулась ограда общественного загона. Дальше земля была исполосована огородами, на которых виднелось несколько согнутых женских фигур.