Французский палач, стр. 7

Сквозь прорези кожаной маски Жан смотрел на немногочисленную возбужденную толпу. Король Генрих не хотел рисковать бунтом, вынося казнь за пределы Тауэра. Ему требовалось, чтобы это действо, это одобренное государством убийство совершилось скрытно — как и множество других, происходивших в этом гнусном месте. Зрители, приближенные двора, прибегли к интригам, мольбам и подкупу, чтобы не пропустить столь важное событие. Придворные, которые склонялись перед Анной, чтобы поцеловать то, что они воспринимали только как уродство, щеголи, которые ухаживали за ней и сочиняли стихи в честь ее красоты, дамы, лебезившие перед ней, но в душе ненавидевшие ее и наслаждающиеся теперь ее падением, — все они собрались, чтобы принять участие в ритуале ее уничтожения.

Проблема заключалась именно в них, в этих сотнях восторженных глаз: ведь они будут следить за каждым его движением. Как бы ни отвлекло их зрелище летящей с плеч головы, каким бы быстрым ни был удар, кто-нибудь обязательно заметит второе движение меча, которое отрубит шестипалую руку.

Перед Анной на колени встал ее исповедник, призывая ее принести последнее покаяние. А бывшую королеву больше интересовало прикосновение ветерка к щеке, и она застыла, закрыв глаза и широко разведя ладони. Жан по-смотрел, как священник подносит сложенные пальцы к подбородку… и в эту секунду понял, что следует делать.

Французский палач встал перед Анной, и его тень упала на священника, который вздрогнул, перекрестился и отодвинулся. Заняв его место, Жан опустился на колени и прилюдно начал последнюю часть действа.

— Простите меня за то, что я должен сделать.

Его голос заставил Анну открыть глаза, и в них появилась улыбка.

— Я прощаю вас, мастер, и благодарю вас.

Плачущая служанка передала ей деньги, и она протянула их Жану. Он сжал мешочек, но не взял его, и их руки соединились на бархатном горлышке, а в ее взгляде сгустились обещание и воспоминание.

Он прошептал:

— В последний момент поднимите руки в молитве.

— Но зачем?

— Поднимите их, миледи. А когда я скажу: «Сейчас», оставьте только одну, упершись пальцем в подбородок. Понимаете?

— О да! Да, понимаю.

— И… прощайте.

Он собрался взять мешочек, но теперь Анна не отпустила его, не отпустила его взгляда.

— Не «прощайте», Жан Ромбо. До свидания. Потому что если есть в мире нечто несомненное, так это то, что мы с вами встретимся снова.

Она выпустила мешочек с деньгами, и он задохнулся, потрясенный ее словами и тем, что их контакт прервался. Анна Болейн опустилась на колени и последний раз посмотрела на небо, прежде чем дать завязать себе глаза. А потом она подняла ладони к лицу, а ее губы зашевелились в молитве.

Жан потянулся за мечом, спрятанным под плащом. Он отвел руку с оружием назад, ощущая его идеальный вес и прекрасную балансировку. Чуть согнув колени, он сделал вдох, напряг руки и произнес:

— Сейчас.

Одна рука упала вниз, а он расправил плечи, и клинок идеально ровно скользнул к ее безупречной шее и, ни на секунду не задержавшись, пересек границу, отделявшую жизнь от смерти. А оказавшись на другой стороне, лезвие отсекло и руку, хотя всем присутствующим показалось, что оно не прикоснулось ни к чему.

Все замерло: лица на эшафоте, лица в толпе, охваченные восторгом и ужасом, — и в этот момент неподвижности из-за темницы туч вырвалось солнце, которое ослепило всех, вспыхнув на клинке. Для Жана он перестал быть оружием. Меч палача превратился в ключ, отворивший дверь между этой сферой и следующей. И на его сверкающей поверхности он увидел две фигуры.

Осколок невыразимой боли, дрожь неописуемого счастья рванулись в его теле. Там, в лучах небесного света, были его Лизетта и маленькая Ариэль! Жан увидел их лица, такие спокойные, такие безмятежные, что почувствовал непреодолимое желание присоединиться к ним в этом блаженстве. И казалось, они тоже его увидели: они улыбнулись, а потом, держась за руки, отвернулись и исчезли. Жан получил обещанную награду. Однако едва он успел сказать «спасибо», как за ними тихо закрылась дверь. Тонкая алая линия появилась на горле и запястье Анны Болейн, а голос толпы, затихший на эти растянувшиеся на целую вечность секунды, вернулся настоящим ревом.

Казалось, будто жаждущий воздуха мир вдруг вздохнул. Такнелл шагнул вперед и за волосы снял голову Анны с плеч. Все глаза следили за тем, как она поднимается, и наконец кровь сильной струей брызнула на толпу. Тело повалилось набок, отрубленная рука упала к ногам Жана, а Такнелл, заливаясь слезами, охрипшим от горя голосом прокричал:

— Вот голова изменницы! Боже, храни короля!

Теперь толпа с криком рванулась вперед, а Жан наклонился, подхватил мешочек с деньгами и руку, сунул ее внутрь мешочка и поспешно завернул обезглавленное тело в свой плащ, крепко его перевязав. Он спрятал мешочек под палаческий фартук, вернул меч в ножны и ушел с эшафота, проталкиваясь между лощеными придворными и чинными дамами, которые, спеша намочить платки в крови мертвой королевы, превратились в рычащих зверей. Его уходу не мешали.

* * *

Действия Жана Ромбо остались почти незамеченными. Но теперь, раскачиваясь на виселице, Жан понимал, что одна пара глаз не следила за кровавым подъемом королевской головы. Одна пара глаз все-таки проследила за тем, как шестипалая кисть перекочевала в мешочек и под фартук, а потом последовала за ней до самого перекрестка дорог в долине Луары. И тут владелец этих зорких глаз оставил Жана умирать в клетке виселицы, где его единственной надеждой на спасение стала история, которую он только что рассказал безумцу при свете заходящей луны.

Глава 4. РЕШЕНИЕ

Жан рассказывал, закрыв глаза, чтобы сосредоточиться. Теперь он наконец открыл их и постарался повернуть клетку так, чтобы увидеть расположившихся внизу слушателей.

— Эта жалкая тварь спит! — вскрикнул он, и у него перехватило дыхание.

Заново пережить такую историю — и напрасно? Столь слабая искра надежды теплилась в нем — и даже она теперь погасла.

«Я умру здесь. Моя клятва Анне Болейн нарушена».

Он в отчаянии смотрел на Фуггера. И тут Фуггер зашевелился. Резкое движение руки сшибло череп Феликса с кучи отбросов. По его телу стала распространяться дрожь, пока не затряслось все — руки, ноги, голова. Одним прыжком Фуггер вскочил на ноги и закружился. А изо рта у него рвались крики: слова на множестве разных языков, вопли, стоны, невнятица.

Ворон громко каркнул, взлетел и закружился над ними. Медленно, постепенно шум стал стихать, карканье мужчины и птицы смолкли, тряска успокоилась. Когда она сменилась дрожью, Фуггер вдруг прыгнул на клетку, просунул левую руку в прутья и закачался, устремив на Жана безумный взгляд.

— Кто тебе сказал? — взвизгнул он. — А? Ну же, ну же, говори: кто прислал тебя мучить меня, кто рассказал тебе мою жизнь, кто дал тебе в руки оружие против меня?

— Я не понимаю… — начал Жан, но Фуггер принялся с силой раскачивать клетку.

— Значит, ты видел! — заорал он. — Ты все увидел и придумал свою историю — так хитро! Признайся, и тебе будет легче: обещаю тебе скорый конец. Твоя история — сплошная ложь! Ложь, ложь!

— Мсье, — проговорил Жан как мог спокойно, — я ничего не знаю о твоей жизни. Я рассказал тебе правду о своей. Вот и все.

Фуггер еще покачался, пристально глядя на Жана, а потом воскликнул:

— Попробуй только сказать, что не знал об этом!

И он ткнул Жану в лицо свою правую руку. Она заканчивалась культей.

Для человека в клетке наступило мгновение выбора. Фуггер так близко от его затекших рук! Схватить, вывернуть, сделать больно, заставить его откачнуть клетку к перекладине, вынудить взять ключ. Уже в дюжине сражений решительность и готовность воспользоваться шансом — любым шансом! — помогали ему выжить.

«Ну же, — сказал себе Жан, — пользуйся и этим!»

И в этот миг нерешительности он вспомнил другое перерубленное запястье, и это воспоминание помогло ему разглядеть в глубине безумных, сверкающих в лунном свете глаз Фуггера ту же боль, ту же мольбу, что он видел всего неделю назад в лондонском Тауэре.