Гости с Уазы, стр. 6

Вот и мы старались с помощью лингвистических машин перейти через круг, которым обвел себя народ далекой и загадочной Уазы.

Из всех машин лаборатории мне, пожалуй, больше всего нравились машины-фонетики. Я любил заходить в тот зал, где они стояли. Там был мир звуков. Мелодичными девичьими и детскими голосами фонетические аппараты воспроизводили звуки всех земных языков. Эти голоса как бы раскрывали фонетическую суть слов, приобщая нас к бесконечному разнообразию звуковых форм.

Но однажды вечером, войдя в фонетический зал, я остановился, охваченный сильным чувством. Я услышал странные и причудливые звуки неземного языка. Они то набегали, то удалялись, создавая чудесную звукозапись неизвестных фонетических форм. Машины воспроизводили звуки, как бы приближая меня к чему-то неведомому, что страстно хотелось узнать, и узнать поскорей. Казалось, сама Уаза с помощью этих машин обращалась ко мне, но я не в силах был ее понять.

Не сразу я пришел в себя и сообразил, что все эти неземные и причудливые звуки – не больше чем фонетическая гипотеза, созданная лингвистом Рином.

Логика сорвала покров с истины. Но мне все же хотелось верить, что это не только гипотеза.

Да, каждый народ был обведен кругом своего языка, думал я, но люди коммунистического общества преодолели все языковые и этнические барьеры. Наступит день, и мы перейдем через круг звуков, которым окружил себя народ Уазы.

Послышались шаги. Я оглянулся. Вошел лингвист Рин с усталым и озабоченным лицом.

– К нашему несчастью, – сказал он, – в уазском послании слишком мало слов. О, если бы оно было таким же обстоятельным, как «Илиада» или «Война и мир». Тогда нашим машинным логикам и семантикам гораздо легче было бы определить и сравнить грамматические формы.

В эти дни я много думал о языке, в котором не было знаков для обозначения неодушевленных предметов. Я пытался представить себе мир, где все жило, дышало, даже скалы, как в древней сказке или в великих поэмах Гомера.

Мой отец постарел, осунулся, он напрягал все свои духовные и физические силы в единоборстве с загадкой, которая водила за нос его и всех его помощников, программировавших работу искусственного аналитика, математика и лингвиста.

Логики, философы и нетерпеливые журналисты уже начали высказывать сомнения, намекая на то, что Институт времени идет по ложному пути. «Мир без предметов», – так называли они Уазу. И упрекали отца, что его гипотезы и догадки противоречат законам природы. Отец появлялся с терпеливой улыбкой на исхудавшем лице. Что ему оставалось делать? Молчать. Пока молчать и улыбаться. Он еще скажет свое слово, он и Большой мозг. В узком кругу своих помощников, учеников и друзей, сотрудников Института времени, мой отец высказал гипотезу – еще одну после многих, высказанных раньше. Отец сказал задумчиво и тихо, как бы спрашивая самого себя и своих единомышленников:

– Разве мы не можем допустить, что цивилизация Уазы обогнала земную цивилизацию на много миллионов лет? Можем. А если это верно, почему нам не допустить следующую возможность: необычайное развитие кибернетики позволило уазцам создать иную среду вокруг себя, среду, пропитанную памятью, интеллектом, позволило одушевить почти весь окружающий их мир. Возможно ли это? Я спрашиваю не только самого себя, но и вас…

– Сомнительно… – отвечали друзья и ученики отца. – Во всяком случае, маловероятно.

– Но поймите меня, – горячился отец, – я ломаю голову над этой загадкой. И я высказываю это предположение, чтобы не думать, что уазцы пошутили и решили нас разыграть, специально для этого создав язык, обозначающий только одушевленный мир.

– Не исключена и такая возможность с точки зрения теории вероятности, – сказала Марина Вербова, улыбаясь насмешливо и ласково, как только она одна умела улыбаться.

Отец обиженно нахмурился. Он не мог допустить, чтобы кто-то осмелился его дурачить, даже загадочные существа.

– Чепуха! – ворчал он. – Просто пережитки антропоцентризма мешают всем взглянуть на интересующую нас проблему непредвзято, объективно, со стороны. Мы во всех случаях подставляем самих себя, свои понятия, свои привычки, свои представления, свои чувства, свой опыт. Чтобы понять язык Уазы, нужно вывернуть наизнанку привычную логику. Вот и все.

8

Я быстро освоился с Институтом времени и со многими его чудесами. Но, может быть, лучше бы мне с иными из них и вовсе не заводить знакомства.

Одним из самых больших чудес был Кумби, Юлиан Кумби, Кумби-второй.

Существовал и Кумби-первый, о котором я расскажу позже, но Кумби-первый был человек, хотя и обладал поистине нечеловеческой памятью.

Кто же был Кумби-второй, вернее, что это такое? Не называя его имени, я уже вскользь упоминал о нем, когда рассказывал о проблемах, изучением которых занималась лаборатория Сироткина. За Кумби как раз и упрекали Сироткина философы и журналисты, утверждая, что он, Сироткин, идет отнюдь не по главному пути в попытках создать психическое поле, способное заменить мозг человека при освоении вновь открытых планет, где физико-химическая среда препятствует существованию жизни.

Сам Сироткин вовсе не придавал большого значения Кумби, но считал, что его создание поможет двигаться дальше. Да, это не генеральная линия исследований поля «пси», а боковая, но тем не менее она нужна. Кумби-второй обладал искусственными эмоциями, памятью, даже фантазией. Это была попытка еще не бывалого моделирования человеческого «я» – эксперимент, чрезвычайно ценный для дальнейшего развития кибернетики.

Об этом я прочел статью в институтских ученых записках. В ней было много схем и формул. Сироткин, автор этой статьи, хотя и был выдающимся изобретателем и ученым, однако, по-видимому, не обладал даром популярного изложения. Статья его не дала мне ясного представления о том, как был создан Кумби. Возможно, что я еще был слабо подготовлен для восприятия слишком сложных и новых научно-технических идей.

Не очень-то прояснялось дело и тогда, когда я расспрашивал тех, кто работал в лаборатории Сироткина и помогал ему создавать этот феномен.

Сотрудник лаборатории Николай Вечин долго мне объяснял, что такое Кумби. Но я не могу сказать, что его объяснения обладали строгой логичностью и ясностью. Казалось, он не столько объяснял, сколько играл в словесные жмурки, то приоткрывая смысл явления, о котором рассказывал, то снова закрывая его туманом неясных и смутных слов. Может, он потешался надо мной, этот Коля Вечин, как в Лесном Эхе, где мы вместе учились? Он был большой шутник и насмешник. Но, увидя растерянное выражение на моем лице, Вечин сказал:

– О Кумби ясно и просто рассказать нельзя. Он весь состоит из противоречий. Но он так задуман его создателями. Ведь инженер Евгений Сироткин создал его в соавторстве с писателем Уэсли-вторым. Точная мысль инженера-конструктора и капризное воображение Уэсли-второго, знатока человеческого характера… – Он сделал короткую паузу и сказал фамильярно-игривым тоном, как в школе Лесное Эхо на большой перемене: – Хочешь, соединю?

– Соединишь? С кем? – не понял я. – И зачем?

– Зачем? Это ты потом узнаешь. А с кем? Да вот с этим вечно вспоминающим субъектом-объектом.

– С Кумби?

– Угу!

– Соединяйся с ним сам… Наверно, подключался не раз?

– Случалось.

– Ну и как?

– Интересно. Это все равно, что прочесть приключенческий роман. Но читая, ты все время знаешь, что те, часто опасные, приключения случались не с тобой. А тут, брат, другое. Совсем другое. Тут себя от него не отделишь…

– От кого?

– Ну, например, от Кумби. И за его ошибки приходится расплачиваться тебе. Не только за ошибки, но и за удовольствия. А это уже не так плохо.

– Не понимаю. Что же, я превращусь в него, как в древней сказке?

– Вроде да, а вроде и нет. Зачем расспрашивать? Попробуй. Если хочешь, хоть сейчас.

– Нет, только не сейчас. Во-первых, надо идти обедать. А во-вторых, мне и своя личность еще не настолько наскучила, чтобы менять ее на чужую.