Гости с Уазы, стр. 23

Уазец продолжал:

– Нам не понадобился экран, чтобы навестить вас. По правде говоря, он бы стеснял нас. Нет, мы не любим тесноту, мы влюблены в простор… Кроме того, не забудьте, что и ваше изображение находится сейчас в той точке Вселенной, где пребывает космолет «Баргузин», наша временная и гостеприимная база. Иначе говорили бы мы одни, не имея возможности слушать вас. Но сейчас мы рядом, вместе, не правда ли? Наше изображение у вас, а ваше – у нас… К сожалению, нам пора.

– Постойте, – невольно вырвалось у меня. – Погодите! Ведь я не успел с вами поговорить.

– И мы не успели. Но мы вынуждены спешить. Нам надо побывать у вашего уважаемого отца, у Вербовой, у Сироткина, у многих сотрудников вашего института. Земной шар не так уж мал. И, кроме него, есть Марс, Венера и множество космических станций. А мы не можем быть одновременно везде, где нас ждут. До свидания, Микеланджело!

На месте только что зиявшего провала снова была стена, обыденная, привычная стена с книжной полкой. Как ни странно, я вовсе не был рад тому, что стена вернулась на свое место. Я дотронулся до нее, словно не веря, что она здесь. Да, здесь. Но сейчас я отдал бы полжизни, чтобы вместо нее зиял провал и в моей комнате пребывали уазские гости. Каждое мгновение их пребывания у меня было ни с чем не сравнимым. В мое сознание как музыка вливалось необыкновенное бытие другой, незнакомой планеты, звуки их языка, яркие, играющие всеми оттенками цвета их одежды и их лица… Необычайное обаяние светилось в их глазах, словно излучавших на меня безмерный опыт древней цивилизации и доброту, интерес, участие. По выражению этих глаз было видно, что уазцы знали меня и, возможно, уже успели полюбить, хотя пробыли в моей комнате всего несколько минут.

И я их полюбил тоже. Именно теперь, когда знал не только их мысли, но видел их лица и слышал звуки их неземного языка.

33

Мой отец, хотя и жил в одном доме со мной, так и не узнал, что уазцы, прежде чем навестить его, побывали у меня. Я от него это скрыл по вполне понятной причине. Но в самом деле, почему они пришли ко мне раньше, чем к нему, чем к Вербовой или к Евгению Сироткину? Это так и осталось для меня тайной. Я был рядовым сотрудником знаменитого Института времени… Может быть, там, на далекой Уазе с ее древней цивилизацией, не принято было начинать визиты со знаменитых лиц?

В этот день уазцы посетили многих. Они не щадили себя и появлялись в домах у отдельных лиц, в общественных местах, на улицах, в парках.

Долго ли они пробыли у моего отца? Нет, по-видимому, не очень-то долго. Но тем не менее, отец успел с ними поспорить. Держался он, как потом рассказывала мне мать, с чувством собственного достоинства. Нет, он был не из тех, кто без боли сердца мог признаться самому себе, что уазцы обогнали нас, землян, на много тысячелетий. И, признав это (было бы странно, если бы он этого не признал), он тем не менее и виду не показал, что мы в чем-то от них отстали… Когда я спросил отца о том, какое впечатление на него произвели гости, он ответил:

– Как тебе сказать? Сердечны, добры, обаятельны. И все-таки чего-то в них не хватает.

– Чего? – спросил я.

– Пожалуй, простоты. Слишком они театральны в этих своих играющих всеми цветовыми оттенками одеждах. Немножко модники и актеры. Не скажу, что мне целиком понравился их спектакль.

– Спектакль?

– Не придирайся к словам. Я хотел сказать, что они слишком декоративно выглядят. Представь, намеком я дал им это понять. Они прочли мне целую лекцию по истории костюма. Находят, что мы одеваемся слишком прозаично и обыденно. Мы поспорили, хотя о вкусах и не спорят. Ну а какое впечатление они произвели на тебя?

– Самое лучшее.

Отец промолчал. Может быть, в нем в эту минуту боролись два начала: чувство удивления перед уазцами и сильный, самолюбивый характер, не желающий склонить голову даже перед необыкновенным.

Нет, отец со своей сдержанностью оказался на этот раз в одиночестве. На всех, не исключая насмешливого Евгения Сироткина, уазцы произвели сильное впечатление. Все полюбили их, оценив их сердечность и обаяние. Всех тронул искренний интерес гостей к нашей жизни, к жизни каждого, с кем они встречались. Они побывали в детских садах и в домах престарелых, на стройках и даже на дне Тихого океана, в глубинах Земли, в шахтах, со всеми успев подружиться.

Побывали они и у Кумби. Старичок, мило улыбаясь, рассказал мне об этом визите, сравнивая свое впечатление об уазцах с тем чувством, которое он впервые познал, научившись мечтать.

– Мне казалось, что все это снится, – сказал Кумби. – До того это было сказочно и прекрасно. Они читали стихи…

– Стихи? – удивился я. – От вас первого слышу. И хорошие стихи?

– Необыкновенно музыкальные. Сначала на своем языке. Потом в переводе.

– И вы, конечно, запомнили? Прочтите.

– Нет, не запомнил. Теперь же у меня память, как у всех. Я не запомнил слов, но как сейчас вижу картину, изображенную в стихах. Уаза. Море. Берег. И облака. Не наши, земные, – уазские облака. Но какими словами было сказано об этих облаках. Какими словами!

34

Прошел год. За это время космолет «Баргузин» с уазскими гостями стал ближе на много миллионов километров к Солнцу, к Земле, к каждому из нас. И все же он еще был далеко, все еще за пределами Солнечной системы. Расстояние не мешало постоянному общению уазцев с землянами. И произошло нечто странное и неожиданное: многие люди привыкли к уазцам, и теперь им удивлялись уже не все. Нашлись люди, которые повторяли те же слова, что сказал мой отец:

– Сердечны, добры, обаятельны. И все-таки чего-то им не хватает.

Слыша эту стереотипную фразу, я сердился.

– Чего не хватает? – спрашивал я.

Они отвечали почти так же, как ответил на этот вопрос мой отец:

– Чего-то не хватает. Возможно, обыденности. Слишком красочно и ярко. Феерия!

К уазцам привыкли многие, хотя можно ли привыкнуть к чуду? И тот, кто привык, уже не удивлялся ни их знанию, ни их памяти, ни их уму, ни их проникновенному чувству. И однажды мой отец сказал не то шутя, не то всерьез, что им, уазцам, может быть, следовало остаться невидимками и не появляться в столь определенном и конкретном виде, когда уже становится известным все. Но я был не согласен со своим отцом. Я продолжал удивляться уазцам и восхищаться их сердечностью и знаниями. И я был не один. Было немало людей, которые думали так же, как и я. Они не хотели привыкнуть к прекрасному.

Уазцы появлялись среди нас часто. Впрочем, если быть точным, то нужно сказать, что появлялись не они сами, а только их изображения. Многие думали сначала, что это нечто вроде усовершенствованного телевидения. Но это было не совсем так. Ведь и наши изображения одновременно появлялись там, где пребывали наши гости.

Каким же образом осуществлялись эти встречи? Я не мог понять оптический принцип этого явления, его физическую и математическую сущность. Один из уазцев, самый юный, чье имя состояло из одних гласных (и звучало приблизительно так: Иаэо), пытался объяснить мне этот принцип, проявив много терпения и затратив немало труда. Но мои математические знания и навыки мышления не давали мне возможности понять слишком сложное и противоречивое существо уазского открытия. Я находился примерно в таком же незавидном положении, в каком очутился бы современник Гомера, которому терпеливый и деликатный Эйнштейн стал бы объяснять сущность теории относительности. Вообще, я вел себя недостойно, как школьник, и очень обрадовался, когда Иаэо, закончив свои объяснения, начал разговор о более доступных вещах. Он спросил меня, как я провожу время после работы, занимаюсь ли спортом.

Я ответил ему, что да, занимаюсь и в свою очередь спросил его:

– Мы, наверно, ровесники?

– Едва ли. Вам сколько лет?

– Двадцать один год.

– Сколько? – переспросил юный уазец.

– Двадцать один. А вам?

– Двести двадцать два.