Комбинации против Хода Истории (Сборник повестей), стр. 25

– На – ешь! – он протянул Гужонкову большой кусок.

Солдат глядел, соображая. Понял: с ним играют. Взял колбасу – тут же уронил на пол. Вскрикнул, привычно ломаясь:

– О-ох! Рученьки не держат!

– А мы повторим, – благодушно сказал Пудовочкин.

И вновь колбасный обрезок на полу. Гужонков причитает плаксиво:

– Беда мне с моим калечеством! Кто уплотит за меня?

– Ешь, – Пудовочкин как ни в чём не бывало протягивает третий кусок.

Солдат поднёс колбасу к носу: видимо, хотел ещё поломаться, но не вытерпел – уж больно соблазнительный дух бьёт в ноздри! Голод сказался. Стал жадно есть. Лавка полна красногвардейцев; молчат, с любопытством смотрят.

– Бери, бери – закусывай, – улыбчиво поощряет Пудовочкин.

Гужонков хватает с подноса куски колбасы, торопливо жуёт, с усилием глотает непрожёванное. Пригнутая к плечу голова вздрагивает, весь он трясётся.

– Советскую власть лаешь? – бесцветно спросил Пудовочкин.

Контуженый с неохотой прервал еду. Буркнул:

– Ругаю.

– За чего?

– За германский мир. За посрамленье России!

Красногвардеец Сунцов хихикнул:

– Артист!

Пудовочкин с удовольствием глядел на калеку.

– А чего тебе Россия? Ей до тебя, чай, и дела нет.

Арестант всмотрелся в него, глаза вдруг налились кровью, он затрясся ещё сильнее, притопнул здоровой ногой.

– Как это – дела нет? Я за неё принял моё страданье и желаю принять и мою долю славы! Победи Россия германца – у неё слава! И я могу всякому сказать, что не бросовый я человек, а я человек от славы России!

– Ты погляди! – восхищённо воскликнул Сунцов. Кругом смеялись.

– А ты нахал, – мягко высказал Пудовочкин калеке. – Так и надо. Мы все нахальные. Ешь досыта!

Красные ржали, но без злобы. Солдат потоптался и опять за колбасу. Вдруг увидел направленный на него пистолет. Десятизарядный «манлихер» в ручище гиганта представлялся дамским оружием.

Гужонков с набитым ртом спросил так, как спрашивают, нет ли чего запить:

– Убьёшь?

– Необязательно. Я нахальных уважаю. Назови кого-любого врага заместо себя, вон хоть бы колбасника, мы ему – аминь, а тебя возьму в мой штаб.

Стоящий арестант подёргивался, а лапища богатыря с пистолетом была недвижна, глаза веселы.

Калека с внимательностью раздумывал:

– В штаб?

– Ага! Ты человек военный. Нахальный. Будешь не бросовый, а от нашей славы человек, от ба-а-льшой славы...

Гужонков подался к сидящему: – Серун! – внезапно кинул руку ему в лицо. Кулак слегка коснулся его носа. Пудовочкин неожиданно – нестерпимо-режуще для слуха – взвизгнул, прыжком взлетел на ноги, отпрыгнул назад, крича: – А-ааа! – стреляя в Гужонкова.

4

Его бросило навзничь, пули опять и опять пронзали бьющееся тело. Бородатый, пятясь, разряжал в него «манлихер», крикнул так, что крик показался не слабее выстрелов:

– Он меня докоснулся!

На цыпочках обходил лежащего. Огромная фигура двигалась с поразительной лёгкостью. То, что громадина с какой-то трепетной грацией переступает на носках, пригибается – словно крадётся играючи – выглядело бы смешным, если б не подплывающий кровью человек на полу. Косясь на него, бородач боком вышел из колбасной, озираясь, двинулся по улице. Взгляд задержался на высоком прохожем.

Семидесятилетний Яков Николаевич Братенков с вислыми седыми усами стоял на тротуаре и взирал на Пудовочкина. Яков Николаевич много лет пробыл околоточным надзирателем. Он слышал выстрелы в колбасной, а теперь видел перед собой неизвестного с пистолетом, окружающих с винтовками, с алыми бантами на груди. Понимал, что это – Революция-с! Новая власть. Но не сдержался.

– Па-а-прошу объяснить...

– Фараон? – Пудовочкин схватил старика за ус.

Впалые щёки Якова Николаевича побелели.

– Давно не служу-с! – проговорил, дрожа от бессильной ярости, обеими руками вцепился в лапищу силача.

Тот глянул на Сунцова и был понят. Старика схватили, повернули спиной к командиру, пригнули. Он выстрелил Братенкову в затылок, подпрыгнув, наподдал ногой вздрогнувшее тело. Оно пролетело шага три, крутнувшись через размозжённую голову.

– Сальто мортале! – вскричал Сунцов.

Красногвардейцы гоготали. Среди них шныряли мальчишки. Люди опасливо выглядывали из окон.

Пудовочкин размашисто шагал по Промысловой, за ним вели лошадь. На Ивановской площади увидел ресторан «Поречье», указал пальцем на его окна.

– Если сию минуту кто там пьёт – в распыл! Хозяина – на беседу!

Вскочил на лошадь, велел узнать, где совдеп.

* * *

В ресторане обедали два хорошо одетых господина. Хозяин шорной мастерской Адамишин и председатель кооператива кожевников Ламзутов обмывали какую-то сделку. Продажа водки с начала германской войны была запрещена, но перед ними стоял графинчик «самодельненькой».

Люди с кумачовыми повязками на рукавах подошли к столику. Сунцов схватил графинчик за горлышко, поднёс к ноздрям, со значительным видом понюхал, кашлянул. Запрокинув голову, влил в разинутый рот немалую порцию.

– Не из болотца, не из колодца! На месте взяты, артисты!

Ламзутов привстал со стула:

– А вы кем уполномочены, товарищ?

– Мы при цирке, а вы – артисты, – с рвущимся из него восторгом ответил Сунцов. – Айдати на выход!

– Присядьте с нами, товарищ, – пригласил Адамишин, – договоримся как мужчины.

Сунцов, играя глазами, потеребил свисающий из-под фуражки чуб, присунул помятую физиономию к Адамишину:

– Деньги и что ещё при себе – покажь!

Тот вынул бумажник. Через миг два приятеля лишились бумажников, карманных часов, обручальных колец и носовых платков.

– А теперь – ножками! – скомандовал Сунцов с выражением счастья от собственного остроумия. – Арена ждёт!

– И пойду! – рассердился Ламзутов. – Веди к начальнику! Я сам участник советской власти... сколько я помогал... Я с пятнадцатого года – в отношениях с большевиками...

Переругиваясь, вышли из ресторана, и тут приятелей вдруг подтолкнули к стенке. Красногвардейцы подняли винтовки.

– Да вы что-о-оо? – зрачки у Ламзутова расширились, руки он почему-то отбросил назад. – Кто велел? Ка-ак?

Адамишин кинулся вдоль стены, низко пригнувшись, прикрывая голову руками. Хлестнули выстрелы. Он ударился плечом о стенку, упал ничком. Тело сотрясалось толчками – трое били в него из винтовок почти в упор.

Ламзутов ойкнул, зажал руками глаза, стал поворачиваться спиной к винтовкам – и они загрохали.

На Ивановскую площадь сбегался народ. Сунцов, задорно вздёргивая коленки – рисуясь, – взбежал на крыльцо ресторана, помахал фуражкой.

– Вот эти, – показал на убитых, – нарушали и занимались разложением! Так же и вы – кто про кого знает, прошу мне шептать! Ответно не обидим.

5

Совдеп находился около городского сада в двухэтажном каменном доме. Раньше здесь помещались земский клуб и казино. Председатель совдепа Михаил Юсин, бывший бухгалтер городской больницы, побывал на германском фронте, имел чин прапорщика. Вернулся в Кузнецк большевиком.

В первые месяцы после Октябрьского переворота власть большевиков в Кузнецке не слишком замечалась. Обложили состоятельных горожан умеренной контрибуцией, за счёт неё открыли бесплатную столовую для неимущих: полста обедов в день. По требованию ВЦИК, реквизировали на сахарном заводе вагон сахару для нужд Москвы. Но со станции вагон не ушёл: проезжавшие с фронта солдаты разграбили сахар дочиста. То же случилось и с подсолнечным маслом. Юсин телеграфировал в Москву о невозможности обеспечивать грузоотправку. Вооружённой силы у него было шесть милиционеров. ЧК в Кузнецке ещё не создали.

Смекнув, что для отряда красногвардейцев с него потребуют продовольствие, фураж, Юсин стал сетовать Пудовочкину на трудности:

– Отовсюду сопротивление, товарищ, а чем я располагаю? От меня многого не жди.

– Я тебя спасу, Миша, – заверил Пудовочкин так, словно Юсин был его другом детства. – Мой отряд собран из бедноты деревень. Идём под пули казачьих дивизий и знаем, что возврата нам нет! Значит, я и трачу каждый мимоходный час на спасенье революции. Нас не станет, а у тебя, у местного народа память про наше доброе будет жить.